— Ты здесь, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. Как будто он до конца не верил, что она не исчезнет, пока он спит.

— Я здесь. Доброе утро.

— Доброе, — он помолчал, пробуя слово на вкус. — Я никогда не говорил «доброе утро».

— Никогда?

— Никогда. Меня не учили здороваться. Только докладывать.

— Тогда это твоё первое «доброе утро». Как ощущения?

— Странно. Но приятно.

Она улыбнулась и придвинулась ближе. Он не отдёрнулся. Не напрягся. Наоборот, его рука на её талии чуть сжалась, притягивая её к себе.

— Ты спал, — сказала она.

— Да.

— По-настоящему. Я смотрела.

— Я знаю.

— Откуда?

— Я чувствовал. Даже во сне. Твой взгляд. Он тёплый.

— Ты чувствуешь взгляды?

— Не взгляды. Опасность. Я просыпаюсь, когда чувствую опасность. А когда ты смотришь, опасности нет. Поэтому я сплю.

Она покачала головой.

— Ты удивительный.

— Я цербер.

— Ты человек. Мой человек. И хватит спорить.

Он не стал спорить. Просто лежал и смотрел на неё. За окном разгорался рассвет, серый, туманный, неяркий. Лес просыпался: сначала птицы, потом ветер, потом первые лучи солнца, пробившиеся сквозь облака. Где-то в главной комнате завозился Кирьян, судя по звукам, разжигал печь. На чердаке что-то уронил Мика и привычно выругался вполголоса. Дом оживал. И они вместе с ним.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила Эля. — Что угодно. Только не про войну. Не про боль. Что-нибудь хорошее.

Он помолчал.

— Мне снился сон.

— Сон? Тебе снятся сны?

— Редко. Обычно кошмары. Но сегодня другое.

— Что тебе снилось?

— Лес. Не этот, другой. Летний. Солнечный. Я шёл по тропе, и мне не нужно было никого убивать. Просто шёл. А рядом шла ты. И мы держались за руки. И я был счастлив.

Она почувствовала, как к горлу подступает комок.

— Это хороший сон.

— Да. Я не хотел просыпаться.

— Но проснулся. И я здесь. И мы держимся за руки, — она сжала его ладонь. — Видишь? Сон сбылся.

Он посмотрел на их сплетённые пальцы, его, в шрамах и мозолях, и её, худые, бледные, с синяками на запястьях. Две руки. Два человека. Одно целое.

— Сбылся, — повторил он. — Но остальное ещё нет.

— Что остальное?

— Лес. Летний. Солнечный. Где не нужно убивать. Где мы просто идём. Где мир.

— Это будет, — сказала она. — Не сегодня. Может, не завтра. Но будет. Когда всё закончится. Когда Александр будет мёртв. Когда мы будем в безопасности. Мы найдём такой лес. И будем гулять там. Каждый день. И ты будешь счастлив.

— Я уже счастлив, — сказал он. — Сейчас. С тобой.

И это было самое длинное, самое сложное, самое прекрасное предложение, которое он когда-либо произносил.

Они лежали ещё некоторое время. Эля гладила его шрамы, медленно, запоминая каждый. Вот этот, на плече, длинный, рваный, от ножа. Вот этот, на груди, круглый, от ожога. Вот этот, на животе, тонкий, как нитка под кожей. Он гладил её синяки, багровые и жёлтые, старые и свежие. На запястьях. На шее. На бёдрах, где Александр оставлял следы ремня.

— Я убью его, — сказал он. Не в первый раз. Но теперь это звучало иначе, не как клятва, а как констатация факта. Как прогноз погоды.

— Я знаю.

— Ты не будешь меня отговаривать?

— Нет. Я уже говорила: он заслужил. Он не остановится, пока жив. Он будет мстить, пока дышит. Так что нет. Я не буду тебя отговаривать.

— Ты хочешь, чтобы я сделал это быстро? Или медленно?

— Я хочу, чтобы ты сделал это. А как, решать тебе.

— Я сделаю это медленно. Он отнял у тебя три месяца. Он бил тебя. Он насиловал тебя. Он заставлял тебя благодарить. Я заставлю его умолять. Я вспомню всё, чему меня учили.

Она не вздрогнула. Не отвела взгляд.

— Хорошо.

— Тебе не страшно? Слышать это от меня?

— Нет. Мне страшно было слышать шаги Александра в коридоре. А это не страшно. Это справедливо.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты изменилась. Раньше ты боялась моих слов о смерти. Теперь нет.

— Раньше я не провела три месяца в аду. Ад меняет людей. Я больше не та наивная девочка, которая верила, что всех можно спасти. Некоторых нельзя. Некоторых нужно остановить.

— Ты говоришь как солдат.

— Я говорю как жена солдата.

Он моргнул.

— Жена?

— Ну, формально я всё ещё замужем за Александром. Но этот брак фикция. Меня не спрашивали. Так что, если ты не против, я бы хотела считать своим мужем тебя. Не официально. Не по документам. По-настоящему.

Он смотрел на неё. Его глаза блестели.

— Я не знаю, как быть мужем. Меня не учили.

— Ты уже говорил это. Про поцелуи. Про секс. Про объятия. И знаешь что? Ты научился. За одну ночь. Так что не говори мне, что не умеешь быть мужем. Ты был им с первой нашей встречи. Просто не знал, как это называется.

Он закрыл глаза. Выдохнул.

— Жена. Моя жена.

— Твоя.

— Моя.

— Но не сегодня, — сказала она, возвращая его к их уговору. — Сегодня будь со мной. Просто будь. Без планов. Без мести. Без смерти. Хотя бы до вечера.

Он кивнул.

— До вечера.

В дверь постучали. Три коротких удара, условный сигнал. Кирьян.

— Эй, голубки, — раздался его голос из-за двери. — Завтрак готов. И Мика хочет вам что-то сказать. Кажется, новости.

— Хорошие или плохие? — спросила Эля.

— Разные. Одевайтесь. Ждём.

Шаги удалились. Эля вздохнула и начала выбираться из-под одеяла. Герман задержал её за руку.

— Что? — спросила она.

— Я хочу, чтобы ты знала. То, что было ночью... я не делал этого раньше. Ни с кем. Я не знал, что так можно.

— Я поняла.

— Нет, ты не поняла. Я не знал, что секс может быть не механикой. Что после него можно лежать и разговаривать. Что можно проснуться утром и не хотеть уйти. Что можно быть счастливым.

Она наклонилась и поцеловала его, легко, в уголок изуродованного рта.

— Теперь знаешь. И теперь будешь. Каждую ночь. Каждое утро. Всегда.

Он не ответил. Но его ладонь сжала её пальцы, и этого было достаточно.

_____

Они вышли в главную комнату. Кирьян уже разлил чай по кружкам. На столе стояла тарелка с бутербродами, консервированная фасоль на поджаренном хлебе. Мика сидел с ноутбуком, и лицо у него было взволнованное.

— Что там? — спросил Герман.

— Марта, — сказал Мика. — Она вышла на связь. Жива. В бегах. Передала координаты. Она в приграничном посёлке, у дальней родни. Ждёт нас.

Эля прижала ладонь ко рту. Слёзы, первые за это утро, потекли по щекам. Но это были хорошие слёзы. Слёзы облегчения.

— Когда мы едем? — спросил Герман.

— Не раньше, чем стемнеет, — сказал Кирьян. — Днём слишком опасно. Плюс нам нужно проработать маршрут. Но сегодня ночью выдвигаемся.

— Значит, у нас есть день, — сказала Эля.

— Да. На что ты хочешь его потратить?

Она посмотрела на Германа. Потом на огонь в печи. Потом на окно, за которым серый рассвет сменялся пасмурным утром.

— На то, чтобы побыть вместе. Без планов. Без новостей. Без смерти. Хотя бы несколько часов. Можно?

Кирьян кивнул.

— Можно. Мы с Микой займёмся маршрутом. А你们 идите. Тут рядом есть ручей. И поляна. И, кажется, даже солнце собирается выглянуть.

Эля взяла Германа за руку. Он не отдёрнулся. Они вышли на крыльцо. Лес встретил их влажным воздухом, запахом хвои и тишиной. Дождь кончился. Тучи расходились. И где-то на востоке, над верхушками сосен, уже пробивался первый по-настоящему золотой луч.

— Пойдём? — спросила она.

— Пойдём.

_____

И они пошли, через лес, через мокрую траву, через тишину. Впереди был день. Последний спокойный день перед тем, как всё начнётся заново: побег, погоня, Марта, Александр, месть. Но пока, пока они шли, держась за руки, и солнце поднималось над лесом, и где-то в кронах запевала первая птица.

Ручей был именно там, где сказал Кирьян, в десяти минутах ходьбы от дома, в ложбине между двух холмов. Вода была прозрачной, ледяной и пахла талым снегом, где-то выше по течению ещё лежали остатки зимних сугробов. Эля опустилась на корточки, зачерпнула воду ладонями, умылась. Холод обжёг кожу, но это было приятно, отрезвляюще, живо. Она фыркнула, отряхнула капли с лица и обернулась к Герману.

— Попробуй. Вкусная.

Он наклонился, зачерпнул воду. Выпил. Кивнул.

— Хорошая.

— Ты всегда такой немногословный?

— Да.

— А со мной?

— С тобой меньше. Но всё равно.

Она рассмеялась.

— Ничего. Я разговорю тебя. У меня талант.

— У тебя талант ко всему, — сказал он серьёзно. — Ты заставила меня говорить. Чувствовать. Спать по ночам. Ты перепрограммировала цербера. Это впечатляет.

— Я не перепрограммировала. Я просто тебя люблю. Остальное побочный эффект.

Она села на поваленное дерево, старую сосну, вывороченную бурей много лет назад. Похлопала ладонью по стволу, приглашая его сесть рядом. Он сел.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она.

— О чём?

— О том, что будет после. Когда всё закончится. Когда Александр будет мёртв, когда мы найдём Марту, когда опасность уйдёт. Чем мы будем заниматься? Где жить? Как жить?

— Я не думал об этом.

— А ты подумай. Это важно. Месть, это не цель. Это средство. Цель, жизнь после. Ради чего мы всё это делаем, если не ради того, чтобы жить?

Он помолчал. Потом сказал:

— Я хочу дом.

— Дом?

— Да. Настоящий. Не убежище. Не конспиративную квартиру. Дом. С печью. С окнами в сад. С крыльцом. Чтобы ты выходила на крыльцо по утрам и пила чай.

— И чтобы ты был рядом.

— Да. Всегда.

— А кто ещё? Кирьян и Мика?

— Если захотят. Дом большой. Места хватит.

— А Марта?

— Марта обязательно. Она будет как бабушка. Я не знаю, что такое бабушка. Но, наверное, это когда старая женщина печёт пироги и рассказывает истории.

— Примерно так, — Эля улыбнулась. — А дети?

Он замер. Повернулся к ней.

— Дети?

— Ну да. Когда-нибудь. Может быть, не сразу. Может быть, через год. Или два. Или три. Но когда-нибудь. Ты бы хотел?

Он долго молчал. Потом сказал, медленно, как будто каждое слово было драгоценным:

— Я не знаю, могу ли я быть отцом. Меня не учили. Я не знаю, как растить детей. Я знаю только, как убивать.

— Ты не знал, как целовать. Научился. Не знал, как обнимать. Научился. Не знал, как спать рядом с женщиной. Научился. Отец, это не профессия. Это любовь. А любить ты умеешь. Я знаю.

Он посмотрел на неё. И в его глазах было что-то, чего она никогда раньше не видела. Надежда на будущее. Не на месть. Не на выживание. А на жизнь. Долгую. Тихую. С детьми, с домом, с ней.

— Я бы хотел, — сказал он. — Детей. Если ты захочешь. Если это будет безопасно. Если...

— Герман.

— Что?

— Просто «да». Скажи «да».

— Да.

— Вот и всё. Никаких «если». Просто «да». Остальное решим по ходу.

Он кивнул. И впервые за всё время их знакомства улыбнулся. Не уголком рта. Не намёком. А по-настоящему. Кривовато, неловко, непривычно, но по-настоящему. И от этой улыбки у неё перехватило дыхание.

_____

Они вернулись к дому, когда солнце уже поднялось над лесом. На поляне их встретил Мика, он сидел на крыльце с ноутбуком и выглядел необычно задумчивым.

— Я вас ждал, — сказал он. — Маршрут готов. Кирьян уже проверяет машину.

— Хорошие новости? — спросила Эля.

— Смотря что считать хорошим, — Мика почесал затылок. — Маршрут безопасный. Почти. Но есть одна проблема.

— Какая?

— Марта. Она сказала, что у неё есть информация. Важная. О том, что Александр задумал. Она не хочет передавать по связи, боится перехвата. Скажет при встрече. Но предупредила: это серьёзно.

— Что-то связанное с нами?

— С Германом. Конкретно.

Герман подошёл ближе.

— Что именно?

— Она не сказала. Только что это касается твоего прошлого. Того, что было до намордника. До программы. Она сказала: «Он должен знать. Это меняет всё».

Эля и Герман переглянулись.

— Я думал, у меня нет прошлого, — сказал он. — Меня забрали в пять лет. Я ничего не помню.

— Может, Марта помнит, — тихо сказала Эля.

— Но она служила у Романовых тридцать лет. Откуда ей знать?

— Может, старый хозяин что-то знал. И рассказал ей. Или она нашла документы. Она же говорила, что память этого дома. Может, в этой памяти есть и твоя история.

Герман молчал. Его лицо снова стало напряжённым, тем самым, что она видела в первые дни после его возвращения. Она взяла его за руку.

— Что бы это ни было, мы справимся. Вместе. Как всегда.

— Как всегда, — повторил он.

Кирьян вышел из-за дома, вытирая руки тряпкой.

— Машина готова. Выезжаем в сумерках. Сейчас отдыхайте. Ночь будет долгой.

Эля кивнула. Она в последний раз оглядела поляну, дом, лес. Они прожили здесь всего несколько дней, но это место уже стало чем-то вроде дома. Первым домом, где она чувствовала себя в безопасности. Первым домом, где она спала без страха. Первым домом, где она занималась любовью с мужчиной, которого выбрала сама.

— Мы ещё вернёмся сюда? — спросила она.

— Обязательно, — сказал Герман. — Когда всё закончится.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она встала на цыпочки и поцеловала его. На этот раз коротко, почти целомудренно. Но в этом поцелуе было всё: благодарность, надежда, любовь.

А потом они вошли в дом, чтобы собрать вещи, попрощаться с убежищем и приготовиться к новой дороге. Которая, может быть, изменит всё.

И это было счастье. Маленькое. Хрупкое. Но их.

Её цербер. Её человек. Её муж.

Она остановилась на поляне, под старым дубом, и повернулась к нему.

— Поцелуй меня, — сказала она. — Как тогда. Без металла. Без решётки. Без страха.

Он наклонился. Его губы, изуродованные, перекошенные, но такие тёплые, коснулись её губ. И весь мир, с его погонями, смертями, болью, отступил. Остались только они. Только лес. Только солнце. Только любовь. Та, которой его не учили. Но которую он выбрал сам.