И ещё она думала о Марте. О её синяке. О её словах. О том, что эта старая женщина рискнула жизнью ради неё, чужой, сломленной, никому не нужной девчонки, которую продал собственный дядя.

И впервые за три месяца Эля почувствовала что-то кроме страха и боли.

Она почувствовала благодарность. И гнев.

Гнев был тихим. Он не клокотал. Не взрывался. Он рос, медленно, как подземный огонь, как угли под слоем золы, как обещание, данное самой себе.

Она встала. Подошла к шкафу. Достала из-под груды шёлковых платьев, которые Александр заставил её носить, простые тёмные брюки. Свитер. Кроссовки, те, в которых она пришла сюда три месяца назад. Единственная вещь, которую Александр не выбросил, потому что не счёл достойной внимания.

Она сложила их на дно шкафа. Сверху распечатку. Туда же маленький кухонный нож, который Марта пронесла две недели назад. «На всякий случай», сказала тогда. Эля тогда не поняла, зачем ей нож. Теперь понимала.

Она закрыла шкаф. Легла в кровать. Уставилась в потолок.

За окном шумел ветер. Где-то внизу, в гостиной, играла музыка, Александр развлекал гостей. Её не позвали. Сегодня не позвали. Сегодня она была не нужна.

И в этом была свобода. Маленькая. Хрупкая. Но свобода.

Она закрыла глаза. И впервые за три месяца уснула не от изнеможения, а от облегчения. Потому что теперь она знала: он жив. Он идёт. И ей есть ради чего дожить до рассвета.

Глава 7. Взлом

Вторую ночь Мика почти не спал.

Это была не та бессонница, от которой тупеешь и теряешь нить. Это была боевая бессонница, на кофеине, стимуляторах и чистом адреналине, когда мозг работает быстрее, чем пальцы, а пальцы уже третий час колотят по клавиатуре с отдачей в запястья. Мика сидел за столом в цокольной комнате, той самой, которую Кирьян превратил в операционный центр на время подготовки. Три монитора, два ноутбука, системный блок, собранный из того, что удалось достать, и паутина проводов, в которой сам чёрт бы ногу сломал. Но Мика в этой паутине ориентировался, как паук в собственной сети. Каждый провод был на своём месте. Каждый светодиод горел нужным цветом. На центральном мониторе разворачивалась схема особняка Романовых, трёхмерная модель, собранная из десятков источников: спутниковые снимки, планы застройки, перехваченные данные с серверов охранной фирмы.

Кирьян стоял у него за плечом, молча, неподвижно, как статуя. Только иногда протягивал кружку с кофе. Мика брал, отхлёбывал, не глядя, и ставил обратно. Кофе был чёрным, горьким и уже третьим за эту ночь.

Герман сидел на стуле у стены. Он не двигался. Не задавал вопросов. Просто смотрел на экран и запоминал каждую линию. Не анализировал. Не оценивал. Запоминал. Так, как его учили: карта местности должна отпечататься в голове до последней детали, чтобы даже в полной темноте, даже с закрытыми глазами, ты знал, где стена, где дверь, где враг. Он смотрел на схему, и его палец медленно двигался вдоль восточного крыла, от ограды сада к окну второго этажа. Туда и обратно. Туда и обратно.

— Вот, — сказал Мика, и его голос сорвался с шёпота на нормальную громкость. — Готово.

Он развернул монитор так, чтобы было видно всем.

— Смотрите. Это восточное крыло. Вот здесь спальня. Второй этаж, третье окно от угла. Охрана сменяется в три ночи. Не в три ровно, в три ноль-две. Я сверил логи за последние две недели: у них всегда двухминутная задержка. Ночная смена приходит без двух минут, дневная уходит в ноль-ноль. Это даёт нам пятнадцатиминутное окно.

— Почему пятнадцать? — спросил Кирьян.

— Потому что в это время у них пересменка, и одна камера глючит.

— Глючит?

— Да. Внешняя камера номер четыре, восточный периметр. У неё плавающий контакт, я заметил это ещё неделю назад, когда мониторил их сеть. Она не отключается совсем, но раз в сутки, именно в три ночи, начинает сбоить: картинка рябит, теряет фокус, на пару минут уходит в серый шум. Охрана знает об этом и не чинит, то ли руки не доходят, то ли экономят на оборудовании. В любом случае, это наше окно.

— А вторая?

— Вторая камера, внутренняя, коридор восточного крыла. Она смотрит в другую сторону. Угол обзора девяносто градусов. Если зайти через окно и сразу прижаться к правой стене, в объектив не попадёшь. Проверено по геометрии.

Мика нажал пару клавиш, схема повернулась, приблизила восточное крыло.

— Окно выходит в сад. Западная часть сада, старая яблоня. От ограды до ствола четыре метра. От ствола до окна ещё полтора. По решётке можно забраться за десять секунд. Решётка декоративная, кованая, с выступами для вьющихся растений. Она выдержит даже его, — Мика мотнул головой в сторону Германа.

Герман кивнул. Ни слова.

— Сигнализация? — спросил Кирьян.

— А вот тут интересно, — Мика сдвинул очки на лоб и потёр переносицу. Глаза у него были красными, но взгляд цепким, как у охотничьей собаки, взявшей след. — Трёхуровневая. Первый уровень, периметр: датчики движения, разбития стекла, магнитные контакты на окнах и дверях. Второй, внутренний: инфракрасные барьеры в коридорах, датчики объёма в ключевых помещениях. Третий, ядро: гермозона вокруг кабинета Александра и винного погреба, где у них серверная. Туда нам не надо, это в другом крыле.

— Датчики движения отключишь?

— Не просто отключу. Я напишу патч. Он зациклит последний чистый кадр на всех камерах внешнего периметра. Охрана будет смотреть на экраны и видеть пустой сад, пустой коридор, пустую спальню. Пятнадцать минут. Может, чуть больше, если повезёт.

Он развернулся к Герману.

— Но учти: ровно через пятнадцать минут система перезагрузится. Это автоматический протокол безопасности, я не могу его обойти, он вшит в контроллер на аппаратном уровне. Если я попытаюсь его отключить, система просто уйдёт в аварийный режим и поднимет тревогу сразу. Так что у тебя пятнадцать минут. Секунда в секунду. Потом всё включится обратно и начнёт орать так, что сбежится вся охрана, включая тех, кто в увольнении.

Герман смотрел на схему. Его палец всё ещё упирался в точку «спальня».

— Александр, — сказал он. — Он будет там?

Мика вздохнул. Снял очки, протёр стёкла краем свитера, водрузил обратно.

— По плану в городе. Деловая встреча в «Астории». Бронирование подтверждено на двадцать три ноль-ноль. Отдельный кабинет, ужин на четверых. Я пробил список гостей: двое партнёров из портового бизнеса, один чиновник из мэрии. Встреча, судя по повестке, которую я перехватил, на два-три часа. Раньше часу ночи он не освободится. Плюс дорога, минут сорок, если без пробок. Итого, в особняке он появится не раньше двух.

— Но может вернуться раньше, — закончил за него Кирьян.

— Может, — нехотя признал Мика. — Если сорвётся встреча. Если он передумает. Если ему позвонят. Я не могу предсказать всё. Я не пророк. Я только хакер.

Герман молчал. Потом сказал, тихо, хрипло, без интонации:

— Я надеюсь, он вернётся раньше.

Кирьян посмотрел на Германа. Понимает без слов. Мика нервно поправил очки.

Пауза затянулась. Мика снова уткнулся в монитор, но пальцы его не двигались, он просто смотрел на строки кода, которые нужно было дописать, и не мог сосредоточиться. Фраза Германа всё ещё висела в воздухе. «Я надеюсь, он вернётся раньше». Это было не бравадой. Это было обещанием. И Мика, который за свои двадцать восемь лет ни разу никого не убивал и даже не бил, если не считать того случая в школе, когда он разбил нос однокласснику и потом рыдал в туалете от страха и стыда, вдруг понял, что сидит в одной комнате с человеком, для которого убийство не чрезвычайная ситуация, а навык. Такой же, как для Мики написание кода. И от этого понимания ему стало не по себе.

Не потому, что Герман был страшным, к его шрамам и перекошенной челюсти Мика уже привык. А потому, что Герман был спокойным. Слишком спокойным. Как будто он уже всё решил и теперь просто ждал, когда реальность догонит его решение.

Мика вспомнил, как Кирьян рассказывал ему о цербере. Ещё до того, как они вытащили его из ямы. «Он не человек в обычном смысле, говорил Кирьян тогда. Он оружие. Его с детства учили убивать. Он не знает, что такое жалость, что такое страх, что такое любовь. Вернее, не знал. Пока не встретил её». Мика тогда не поверил. Он читал про нейропластичность, про то, что мозг можно перепрограммировать, но не верил, что такое возможно в реальной жизни. Слишком романтично. Слишком похоже на сказку. А теперь он сидел в двух метрах от этого самого цербера и видел своими глазами: это не сказка. Это реальность. Страшная, кровавая, но реальность.

— Слушай, — сказал Мика, не поворачивая головы от монитора. — А что ты будешь делать, когда всё закончится?

Герман не ответил сразу. Он вообще редко отвечал сразу, всегда брал паузу, как будто каждое слово, прежде чем выйти наружу, проходило через какой-то внутренний фильтр.

— Не знаю.

— Совсем?

— Я никогда не планировал дальше следующего боя. Меня не учили планировать жизнь. Только смерть.

Мика повернулся на стуле. Сейчас он смотрел на Германа в упор, без обычного своего ёрничества.

— А если я тебе скажу, что жизнь, это тоже своего рода код? Ну, в смысле, у неё есть структура, есть паттерны, есть баги, которые можно пофиксить. Не всё, конечно. Но многое. Может, когда всё закончится, я тебя научу?

— Чему?

— Жить. Ну, не я один, Кирьян тоже. У него это лучше получается. Он вообще мастер по части «как не сдохнуть и не свихнуться». У него опыт.

Герман посмотрел на него. Долго. Потом уголок его рта, изуродованного, перекошенного, чуть-чуть дёрнулся. Это не было улыбкой в полном смысле слова, но это было что-то очень близкое.

— Ты странный.

— Я знаю, — Мика просиял. — Мне все говорят.

С кухни донёсся голос Кирьяна:

— Потому что это правда! Ты странный, Мика! И прекрати грузить цербера своей философией!

— Я не гружу! Я предлагаю образовательную программу!

— Предлагай молча!

Герман смотрел на эту перепалку, и в его груди что-то медленно, осторожно оттаивало. Он не знал, как это назвать. В его лексиконе не было таких слов. Но это было похоже на покой? Нет. На принадлежность. Как будто он вдруг оказался не один. Не в боевой ячейке, где каждый расходный материал. Не в клетке, где ты зверь, а вокруг враги. А где-то ещё. Где-то, где у людей есть имена, и привычки, и глупые споры на кухне, и пледы, которыми укрывают спящих.

Он не знал, что с этим делать. Но это было приемлемо.

_____

А в это время в особняке Романовых, в двадцати километрах от этой цокольной квартиры, шла другая подготовка.

Александр Романов стоял в своём кабинете и смотрел на монитор системы безопасности. Перед ним была та же схема, что и у Мики, поэтажный план, камеры, датчики. Только на его мониторе горели красным четыре дополнительных точки. Новые датчики движения, установленные три дня назад. Те самые, о которых Марта не знала. Те самые, которые не были подключены к общей сети «Ориона», а шли по отдельному, изолированному контуру.

Рядом стоял начальник службы безопасности, высокий, лысый, с лицом, которое ничего не выражало.

— Ты уверен, что он придёт? — спросил Александр, не оборачиваясь.

— Нет. Но мы готовы.

— Он не просто цербер. Он лучший из церберов. Мой отец платил за него бешеные деньги, пока он не вышел из-под контроля. Если он выжил в яме, он опаснее, чем любой, с кем ты имел дело.

— Я знаю, кто он. Я служил с его инструктором.

Александр повернулся. Впервые за весь разговор он посмотрел начальнику охраны в глаза.

— И что сказал инструктор?

— Он сказал: «Если цербер идёт за тобой, ты уже труп. Вопрос только в том, когда он тебя найдёт».

Александр побледнел. Ровно на секунду. Потом взял себя в руки.

— Значит, мы найдём его первыми.

Он отвернулся к окну. За стеклом шумел дождь. Где-то наверху, в восточном крыле, сидела его жена и смотрела в темноту. Он знал, что она ждёт. Он знал, что она надеется. И именно поэтому он был спокоен. Потому что надежда, это приманка. А приманка должна лежать там, куда придёт зверь.

— Удвойте посты у восточного крыла, — сказал он. — И держите связь каждые пятнадцать минут. Если он сунется, я хочу знать об этом раньше, чем он перелезет через ограду.

— Будет сделано.

Начальник охраны вышел. Александр остался один.

Он достал из стола фотографию, ту самую, которую перехватил месяц назад. Снимок с камеры наблюдения. Размытая фигура в чёрном. Без лица. Но он знал, кто это. Знал с того самого момента, как ему доложили, что цербер пропал из ямы.

— Давай, — прошептал он в темноту. — Приходи. Я тебя жду.

_____

Они взяли перерыв. Не потому, что устали, до операции оставались сутки, и каждая минута была на счету. Но Мике нужно было перезагрузиться. Стимуляторы выжигали нейроны, кофеин вымывал последний калий, и если он не поест прямо сейчас, то просто рухнет лицом в клавиатуру.

Кирьян ушёл на кухню, варить очередную порцию кофе и разогревать консервированную фасоль. Это была его роль в их тандеме: обеспечивать жизнедеятельность. Он не умел взламывать серверы и не обладал боевыми рефлексами цербера. Он был тем, кто держит тыл. Кто следит, чтобы все были сыты, напоены и не поубивали друг друга. Кто помнит, сколько патронов осталось в магазинах и сколько литров бензина в баке машины. Незаметная, неблагодарная, смертельно важная работа.

Мика остался в комнате вдвоём с Германом. Это случалось редко, обычно Кирьян был буфером между ними, переводчиком с языка звериного на язык человеческий. Но сейчас Кирьян был на кухне, и в комнате повисла та особенная тишина, которая бывает между двумя людьми, не знающими, о чём говорить.

Мика первым нарушил молчание.

— Слушай, можно вопрос?

Герман повернул голову. Медленно. Без слов.

— Я понимаю, почему ты идёшь за ней. Ну, в смысле, любовь, всё такое. Я читал про это. Но... — он замялся, покрутил провод от наушников на пальце. — Ты вообще спишь? Хоть иногда? Потому что я за тобой наблюдаю третьи сутки, и ты ни разу не закрыл глаза. Это вообще возможно? У тебя какой-то вшитый биохакинг или ты просто так можешь?