Когда на следующее утро Йонас вышел из пансиона, обрывки тумана, словно тонко растянутая сахарная вата, висели над морем и растворялись в лучах утреннего солнца. Когда он впервые побывал на побережье — ему тогда, наверное, было лет восемь, — Йонас думал, что вид на море бесконечен, что оно тянется, повторяя изгиб Земли. Позже он узнал, что эта «бесконечность» простиралась всего на пять километров. Дальше с пляжа море было не видно.

Йонас отстегнул свой тандем и сел на широкое сиденье.

Последняя поездка к Стелле, чтобы запечатлеть ее воспоминания, вызывала больше эмоций, чем все предыдущие. Йонас острее чувствовал прохладный ветерок на лице, море шумело громче, блики на воде сияли ярче, чем когда-либо, и казалось, будто все цветовые фильтры усилились до предела.

Тем временем Стелла проверяла перед зеркалом, как на ней сидит ободок с розовым пером. Она всегда считала, что нужно одеваться чуть наряднее, чем того требует случай. А сегодня случай был особый. Последнее выступление в ее жизни, ее dernière[26], после которого — уход со сцены и аплодисменты.

Последний листочек.

Она приберегла его. Взяла разбег.

Он торчал из большого стеллажа, прямо посередине, словно клинок, вставленный туда и так и не извлеченный для исцеления.

После того как Стелла закончила прихорашиваться, она взялась за торт «Черный лес» и выставила его на своем лучшем фарфоре. Прощание должно быть таким же, как и приветствие, круг должен замкнуться. И даже если сейчас у «Краба» не хватало одной стены, его подлатали и зафиксировали, как сломанную кость.

Стелла то и дело переставляла столовые приборы, потому что все выглядело не так, как надо, хотя она прекрасно понимала, что истинная причина заключалась в беспокойстве и беспорядке внутри нее самой, от которых она стремилась избавиться, двигая посуду туда-сюда.

В дверь постучали.

— Входите, молодой человек. Я одета.

Переступив порог, Йонас протянул ей яркий букет, смотревшийся гораздо дороже десяти евро — наверное, потому, что его купила Имке, которая немного доплатила.

— Ну что вы, это было совершенно не обязательно, — сказала Стелла, принимая цветы. — Хотя женщин вообще нужно каждый день купать в цветах. Это полезно для их кожи, настроения и либидо. Но не бойтесь, Йонас!

Она кокетливо подмигнула.

— Это в знак благодарности… за все.

— Нет, теперь придется сделать все по новой. Букет для дамы никогда не должен быть благодарностью, даже если на самом деле таковой является.

— А что же он тогда должен означать?

— Это всегда комплимент ее красоте, грации, элегантности. Так что будьте добры… — Она отдала букет обратно. — Давайте, вы справитесь.

Йонас снова протянул ей букет.

— Это вам, Стелла, красивые цветы для… красивой женщины?

— «Для еще более красивой женщины» звучало бы гораздо лучше, но и это вполне сносно. Вы заслужили чашку чая. Я специально купила его для вас. Можете пока все приготовить?

Йонас сел, деревянное сиденье стула сегодня казалось особенно жестким. На столе стоял «Черный лес» — тот самый торт, который был здесь в его первый визит. Йонас узнал его по разрезу. Стелла положила ему на тарелку большой кусок. Улыбаясь ей, Йонас отправил в рот первую вилку. Из-за заморозки торт был абсолютно безвкусным.

— Кстати, я нашел копировальный центр, куда сегодня вечером отправлю файл, и завтра они пришлют мне экземпляр курьером. В смысле, в переплете, поэтому я уже переснял картину для обложки. Я мог бы отправить вам книгу по почте, но хочу вручить ее лично. Ведь для меня это тоже нечто особенное. Конечно, пока что это будет только черновой вариант. После этого я сразу же внесу все ваши исправления и отправлю в печать таким тиражом, каким вы пожелаете.

— Мне нужно два экземпляра. — Стелла вернулась с двумя чашками чая — одной для Йонаса и одной для себя.

— Что, простите? — Он, должно быть, ослышался.

— Два экземпляра. Для Филиппа и Марлен. Нет, четыре. Один положим на могилу Густафа. А один поставим сюда, на полку. Я ведь уже давно освободила для него место. Даже если они скоро снесут «Краба». Один должен быть здесь!

— А как же все ваши поклонники?.. — И его карьера биографа. Без публикации не будет рекламы. Без рекламы не будет новых клиентов.

Йонас был шокирован. Впрочем, шок очень быстро прошел. Четыре экземпляра — это то, чего хотела Стелла. А значит, это именно то количество, которое необходимо. Йонас удивился самому себе. И вдруг понял, что это уже давно не работа, а дружеская услуга. А они не тиражируются.

Стелла приподняла слишком темные брови.

— Разве поклонникам интересна моя жизнь? У них есть мои фильмы. Это все, что я могла им дать. А моя жизнь принадлежит только мне. За мою биографию! — Она подняла чашку. — Вообще-то нам следовало бы чокнуться шампанским, но, во-первых, я пью его только после полудня, а во-вторых, я уже опустошила свою последнюю бутылку.

Они чокнулись чаем.

Йонас сделал глоток и тут же поставил чашку обратно.

— Там же алкоголь!

— Конечно! Ямайский ром. В конце концов, нужно же хоть немного отпраздновать. Налить вам еще?

— Нет, этого уже… вполне достаточно.

Стелла отставила свою чашку, чересчур громко стукнув ею по столу.

— Итак, момент настал.

— Последняя записка.

— Достаньте ее, Йонас. Вы это заслужили.

Он встал и подошел к самому большому из стеллажей, заполненному автобиографиями. Осторожно вытащил книгу, из-под которой выглядывала бумажная салфетка. На обложке был изображен океанский гигант с четырьмя трубами, а перед ним в воде дрейфовали айсберги.

«Титаник».

— Существует две автобиографии выживших в той катастрофе, — пояснила Стелла. — Одна — полковника Арчибальда Грейси, пассажира первого класса, а другая — Лоуренса Бизли из второго.

«Гибель “Титаника”». Так называлась книга Бизли, которую Йонас поставил на место. Взяв бумажный платочек, он снова сел за свой ноутбук.

— Это первая записка, которую я написала. Пусть в ней и не было никакой необходимости.

— Почему?

— Потому что я никогда не забуду этот момент. Я скажу вам, что там написано, хотя не видела этих слов с тех пор, как вывела их тогда на бумаге: «Мягкий песок. Ветер. Руки Марлен. Отпустить».

Йонас разобрал поблекшие буквы и кивнул. Он протянул платочек Стелле, которая взяла его и осторожно разгладила.

Бумажный платок был невероятно легким, хотя слова на нем когда-то дались Стелле очень нелегко. Когда-то на него пролились слезы, но они давно высохли, влага много лет назад испарилась и улетела через окно к морю, чтобы пролиться над ним дождем.

Стелла поискала следы слез, но бумага казалась безупречной.

— Они оба собирали вещи все утро, а я пошла гулять, потому что не могла наблюдать, как они постепенно покидают меня. В то время мы жили в арендованной квартире, которую сняли для отдыха у моря. На похороны мы уезжали домой, но после этого мне потребовалось сразу же вернуться сюда. Они поехали со мной, хотя явно не хотели. — Рассказывая, Стелла заламывала руки. — Когда я вернулась с прогулки, они уже ждали меня с упакованными чемоданами. Я не осилила попрощаться с ними в дверях, это казалось ужасно неправильным. Поэтому мы пошли на пляж, на тот участок, где…

Нет, она не хотела говорить об этом снова. Некоторые несчастья теряют устрашающую силу, если рассказывать о них достаточно часто, превращая в историю, которая кажется нереальной. Но с этим событием, разделившим жизнь на до и после, такого никогда не должно случиться.

— Там мы попрощались — как семья, вчетвером. Они уходили от меня по мягкому теплому песку. Дул легкий ветерок, почти нежный, как сейчас помню. — Она сделала еще глоток чая, ром немного помог.

Йонас тоже сделал глоток, но его горячий напиток успокоить не смог. Он пытался сосредоточиться на работе, не дать чувствам взять верх. Сегодня его последний рабочий день в качестве автора, а значит, необходимо сохранять профессионализм. По крайней мере, так он себя убеждал, хотя с трудом справлялся с эмоциями.

— Почему на платочке написано: «Руки Марлен»?

— Малышка держала мою руку в своих… не хотела отпускать… тянула меня за собой, чтобы я пошла с ней к машине. Марлен рыдала и визжала: «Мама, мама, пожалуйста». Она не могла понять.

Люди с такой легкостью говорят, что у них разрывается сердце, но с того дня сердце Стеллы действительно разделилось на две части. Одна половина уехала с Марлен и Филиппом, другая осталась с Густафом у моря.

— Вы оттолкнули ее?

— Боже упаси! Нет, конечно! Филипп оттащил ее. Хотя она сопротивлялась. Не хотела уходить от мамы. Я мечтала, чтобы она осталась со мной, но это было невозможно. Это было бы хуже для нее.

— Но так ей тоже было плохо.

Стелла встала и подошла к полке, где оставалось пустое место для ее автобиографии.

— Нет, вовсе нет. Ей пришлось расти без матери. Но она была тем ребенком, о котором Филипп хотел заботиться Филипп. Ну а мне пришлось остаться с Густафом. Я знаю, о чем вы думаете… Можете даже не озвучивать. «Густаф мертв, а Марлен жива. Поэтому их нельзя сравнивать». Но тогда мое сердце чувствовало иначе.

Йонас не отрывал взгляда от экрана.

— Ваш муж сказал что-нибудь на прощание?

— Что он любит меня. И всегда будет любить.

— А вы?

— Что можно сказать, когда ты онемела от боли? В таком состоянии человеку не под силу произнести что-то столь прекрасное, столь жизнеутверждающее, как «Я тебя люблю». Ведь в тот миг он живет в мире, из которого высасывается вся любовь.

— То есть вы совсем ничего не сказали на прощание?

— «Всего хорошего», — вот что я сказала. А Филипп ответил: «Приезжай к нам сразу же, как только отпустишь. Мы ждем тебя!»

— И когда?..

Стелла скомкала платок.

— На этом записка заканчивается. Все уже сказано. — Она открыла окно и выбросила ее. — То есть… не совсем. — Стелла подошла к большому керамическому кувшину, на котором синей краской было написано «Соль», и вытащила оттуда снимок. — Филипп сфотографировал меня в тот день и чуть позже прислал мне это.

Она протянула снимок Йонасу. К фотокарточке прилипло несколько крупинок соли, но даже если бы она вся была в ней, Йонас все равно сразу бы узнал эту сцену.

Стелла, смотрящая на море. Только молодая.

В летнем оранжевом платье до колен с открытой спиной.

Точно как на картине Жеральдо. Но без «Заката № 5». Вместо него над морем расстилались бесформенные серые облака.

Если прищуриться, Стелла немного напоминала спасательный круг в пасмурный день.

Йонас перевернул фотографию и обнаружил слова Филиппа: «До встречи!»

Рядом было нарисовано сердце — намного крупнее, чем буквы.

— Об этом мы не будем писать в моей книге, — произнесла Стелла. — Это останется здесь, у моря.