На обратном пути они почти не разговаривали, потому что тишине нужно было пространство. Тишине между вопросами, которыми задавались Йонас и Несса.

Несса остановила выцветший «Опель Корса» перед огражденной парковкой, которую когда-то построили для посетителей «Краба». Они с Йонасом вместе пошли по песку к пляжному павильону. Несса сама не знала почему, но ей захотелось взять его за руку, чтобы утешить, одним прикосновением показать, что он не один.

Держать Йонаса за руку и чувствовать легкое давление его пальцев было приятно. Совершенно естественно и абсолютно нормально. А ведь иногда человек забывает, насколько прекрасным может быть что-то нормальное, само собой разумеющееся. То, что кажется фоновым шумом жизни, на самом деле ее истинная мелодия. Но у входной двери «Краба» Йонас отпустил ее ладонь, чтобы привести в порядок свои взъерошенные ветром волосы.

Он уже собирался постучать, но вдруг замешкался, обнаружив на двери записку, прикрепленную желтой кнопкой. Она была написана размашистым и витиеватым почерком.

Возвращайтесь сегодня вечером!

Ровно в 20:00.

Ни в коем случае не опаздывайте!!!

— Ты понимаешь, о чем речь? — Несса провела кончиками пальцев по буквам, будто ожидала почувствовать рельеф — настолько густыми были черные чернила.

— Понятия не имею. До сих пор меня никогда не просили прийти вечером.

— Может, Барбара Шнайдер сообщила ей, что мы приезжали? И теперь она злится?

— С чего бы Шнайдер это делать?

— А ты всегда можешь объяснить поступки людей? Особенно престарелых киноактрис?

— Один — ноль в твою пользу.

На обратном пути к машине у Нессы уже не было повода снова брать Йонаса за руку. И она вдруг поймала себя на мысли, что совсем не против того, чтобы над его душой снова нависла темная туча — и ей тут же стало за это немного стыдно.

Когда Йонас вернулся в пансион, сестры Розе ждали его у входной двери.

— Герр Энгельбаум, нам нужно с вами поговорить, — начала Имке.

— Срочно, — подхватила Бритта. — Это важно!

— Вообще-то я собирался…

— Мы тоже хотим, чтобы за нас написали автобиографию!

— Нам есть о чем рассказать. Вы не поверите, сколько всего с нами произошло в этой жизни.

— И кто только не гостил в нашем пансионе!

— Конечно, настоящие имена гостей называть нельзя, но вы же можете их изменить.

— И мы не хотим, чтобы получилось… как бы это сказать… чересчур интимно. О слишком личном писать не нужно. Только о жизни двух женщин, которые управляют процветающим пансионом на берегу моря.

— И разумеется, о том, как мы его обустраивали. Все это — плоды нашего труда! Поэтому в книгу должны войти и фотографии.

— Мы уже отобрали детские снимки. Бритта на них такая милашка.

— И ты тоже! — улыбнулась сестре Бритта. — Настоящий маленький ангелочек.

Обе просияли, снова повернувшись к Йонасу.

— Ну, я, честно говоря, еще не совсем определился со следующими проектами… но… с удовольствием, конечно. В таком случае я лучше дам вам… — он порылся в кармане пиджака и выудил оттуда кошелек, — …свою визитку. Здесь указан мой сайт, где вы найдете дополнительную информацию. Буду рад, если вы доверите мне записать историю вашей жизни.

— То есть ее первую часть, — уточнила Имке.

— Мы ведь еще молоды. Наша жизнь — это роман-сериал. Мы наверняка еще не раз с вами увидимся.

— Как… здорово.

— Кстати, вам пришло письмо. Но оно немного странное.

— В каком смысле «странное»?

— Конверт выцветший, а адрес написан двумя разными почерками. Сами посмотрите.

— А мы пока поищем еще фотографии. Чтобы у вас был выбор! Обязательно нужно добавить что-нибудь с Дня рождения порта, когда мы нарядились русалками!

Продолжая оживленно болтать, женщины снова исчезли в гостиной, а Йонас быстро поднялся по крутой лестнице.

Письмо лежало на подушке.

Подписанное почерком матери, которая вывела на конверте его имя, и почерком отца, который добавил остальное, чтобы письмо до него дошло.

Йонас замер, не сводя глаз с письма и не смея пошевелиться, но мышцы при этом все равно так сильно напряглись, что сразу заныли.

Он не хотел даже прикасаться к бумаге.

Сегодня ему и так уже хватило путешествий в прошлое.

Он отвернулся и пошел в душ.

Затем сушил волосы феном гораздо дольше, чем нужно.

А вернувшись в комнату, по-прежнему старался держаться подальше от письма, будто оно могло на него наброситься.

И тут в памяти снова всплыло сообщение отца: «Я тоже тебя люблю, сынок! И всегда старался любить тебя за двоих».

Пришло время ответить тем же.

А это означало, что нужно прочесть письмо.

Не ради мамы. Не ради себя. А ради отца, который до сих пор жил семьей, которой уже давно не существовало.

Бумага захрустела, когда он ее развернул.

Дорогой Йонас!

Тебе исполнилось девятнадцать, и я очень за тебя рада! Это прекрасный возраст! Я в свои девятнадцать созрела для переезда из родительского дома, и, поскольку мне кажется, что ты пошел в меня, а не в своего отца-домоседа (без обид!), я уверена, что сейчас ты готов вспомнить. Меня. Я так этого хочу! Все те моменты, которые ты забыл, потому что был еще совсем маленьким и в твоей крохотной головке не хватало места, чтобы все сохранить.

Скоро ты увидишь много прекрасного: теплые моменты, счастье в чистом виде. Ты увидишь любовь ребенка к родителям и любовь родителей к своему ребенку — к тебе. Но, помимо этого, ты увидишь и меня в больнице, на белой металлической койке, которая станет моим последним пристанищем на этом свете.

Йонас тяжело вздохнул. Теперь он понял: последний подарок его матери — это фильм. Конечно, фильм, что же еще. Она была монтажером и работала в телесериалах. Ее девиз звучал так: «Только если отобрать правильные сцены, сырой материал превратится в историю, только тогда все обретет смысл».

Но как бы она ни монтировала собственную жизнь, финал все равно не имел смысла.

Йонас снова опустил взгляд на лист бумаги в руках, слегка пожелтевший по краям. Буквы в следующей строке наклонялись то в одну, то в другую сторону, словно их гонял беспокойный ветер.

Когда ты был маленьким, я не хотела, чтобы ты видел меня такой — увядшей, как лист, который вот-вот упадет с дерева. Поэтому наши встречи неизменно проходили только в той уютной комнате, где на столах с моющимися столешницами стояли букеты цветов. Мы пили кофе, а ты — какао. Хотя на самом деле я тоже не пила кофе, просто притворялась, потому что мой организм его больше не переносит.

Раньше мне всегда удавалось собраться с силами на полчаса, но теперь уже не получается. Я стала для этого слишком слаба.

А значит, пришло время прощаться с тобой.

Еще раз обнять тебя и прижать к себе из последних сил, которые у меня еще остались. Скоро ты придешь в последний раз, и ради этого меня специально красиво нарядили. Одна из медсестер меня накрасила, чтобы я выглядела так, какой ты должен меня запомнить.

В фильме ты увидишь, как я выглядела на самом деле.

Теперь ты достаточно силен, чтобы помнить и об этом. Ты мой большой мальчик, и этот фильм — мой последний подарок тебе.

Как бы я хотела быть рядом с тобой. Как бы хотела поддерживать тебя, когда тебе нужна моя помощь. Это страшнее всего. То, что я больше не смогу быть твоей мамой.

Расстояния между буквами стали больше, они перестали лежать на одной линии и начали разбегаться по бумаге.

Я пишу тебе это письмо, чтобы ты как следует подготовился к просмотру фильма. Налей себе горячего молока с медом, как я всегда делала тебе раньше. Добавь немного корицы. И не забудь к нему печенье — слоеные ушки, которые ты так любишь.

Тогда будет казаться, что я с тобой.

Обещаешь?

Йонас опустился на пол и закрыл глаза.

Стелла услышала скрип тандема Йонаса еще издалека — он походил на крики раненой чайки.

— Вы опоздали! — крикнула она, пока парень в темноте пристегивал велосипед к забору.

Вдоль морского берега были расставлены открытые стеклянные банки с чайными свечами. Ветер то и дело протягивал к ним холодную руку, чтобы задуть пламя. Некоторые из свечей уже погасли.

Запыхавшись, Йонас подбежал к Стелле Дор.

— Простите, я…

Она подняла руку.

— Никаких извинений! Жизнь для них слишком коротка. Особенно если они неискренние.

Хотя Стелла видела, что молодой человек говорит искренне, сейчас она не желала слышать оправданий. Напротив, ей хотелось немного уколоть Йонаса. Ее задело его поведение, и, даже если на то были веские причины, это причиняло боль.

Особенно сегодня, когда она была уязвима, как тонкий пергамент, и не могла ни от чего защититься.

Йонас достал что-то из кармана куртки и протянул ей.

— Грецкие орехи? Зачем вы даете мне грецкие орехи? У вас, молодых, теперь так принято? Вести себя неподобающим образом?

— Нет, просто… Ну, на автобусной остановке, там…

— И то и дело белый слон мелькает!

Йонас подошел к одной из свечей, и в его глазах отразились многочисленные язычки пламени.

— Вы их все… Сколько их?

— Двадцать три. По одной на каждую церковь в городе. — Стелла направилась к свободному пространству посреди горящих свечей. — Я потом все вам объясню. А сейчас мне нужно немного побыть наедине с собой.

Женщина повернулась к нему спиной, глядя на темное море, которое сегодня тихо шелестело, а волны были словно из пуха.

Йонас ждал.

И, лишь много раз глубоко вздохнув, Стелла снова заговорила.

— Мой сын Густаф погиб ровно в этот день в этом море. Тогда было необычайно жаркое бабье лето.

Йонас огляделся. Несмотря на окружавшие их огни, пляж вдруг показался ему гораздо темнее.

— Не здесь, не конкретно на этом участке пляжа, но недалеко отсюда. — Стелла покачала головой. — Нет, не совсем так. Он умер в больнице, но именно здесь произошел несчастный случай, во время купания. Здесь Густаф потерял сознание и больше не очнулся.

Йонас молчал. Стелла знала, что порой молчание несло в себе просьбу все рассказать. Она и сама хотела все рассказать. В «Крабе» пряталось столько записок, которые она до сих пор старалась обходить стороной, так как они касались Густафа.

Затем Стелла продолжила вполголоса:

— Это случилось во время летних каникул[17]. Густафу тогда было восемь, и он хотел искупаться. Он очень любил плавать. Я, как всегда, пошла с ним в воду и не отдалялась от сына больше чем на пару метров. В тот прекрасный день на небе не было ни облачка, но дул легкий ветерок, и волны пенились. — Стелла пыталась говорить так, будто это случайная история, роль в сценарии, текст на невидимом листе бумаги, будто она сама там не присутствовала. — Густаф получил тепловой удар и потерял сознание. Он упал лицом в воду. Я немедленно кинулась к нему, вытащила на берег и сделала все, чтобы заставить его сердце снова биться. Но…

Воспоминание подобралось совсем близко, отодвинуло занавес многих лет и заглянуло Стелле прямо в глаза.

— Муж сразу же вызвал скорую помощь, — с трудом произнесла она. Дыши! Глубокий вдох, медленный выдох. Она всегда забывала, что нужно дышать, когда вспоминала события того дня. В такие моменты ей так же не хватало воздуха, как Густафу в тот день. — Его с сиреной и мигалками отвезли в ближайшую больницу, подключили к трубкам и аппаратам. Пока он лежал в искусственной коме, я бегала по всем церквям города и ставила свечки.

Стелла обвела взглядом пляж. Огоньки тянулись вверх, словно стремились к небу.

— Столько свечей, и все ради того, чтобы Густаф нашел дорогу обратно. Мой мальчик оказался в темноте, а я пыталась подать ему световой сигнал! Какая глупая мысль, какой же глупой женщиной я была. — Она не заметила, что заплакала, но почувствовала, как соленые слезы текут по морщинам сухой кожи. — Наверное, свечей не хватило. Густаф не нашел дорогу назад и умер на следующее утро.

Стелла устремила взгляд на одну из погасших свечек. За ней последовала еще одна. Как на праздничном торте, когда никто не загадывает желание.

Услышав шум за спиной, Стелла обернулась. Это был Йонас, о чьем присутствии она на мгновение совсем забыла.

Уже очень давно Стелла не проводила этот вечер не в одиночестве.

— С тех пор я больше не снималась в кино. Просто не могла.

Волны накатывали на берег, а свечи, одна за другой, беззвучно гасли.

— В каждую годовщину смерти моего маленького Густафа я ставлю для него двадцать три свечи. Он, конечно, уже не отыщет дорогу обратно, но я все равно зажигаю для него свет, чтобы он знал: здесь есть человек, который его очень любит. Любит больше всего на свете, хотя он уже очень давно не живет тут, внизу.

Йонас неуклюже погладил Стеллу по руке. Та улыбнулась.

— Мы должны почтить память моего Густафа. Обещаете?

— Да, Стелла. Обещаю.

— Хорошо.

— Стелла?

— Да?

— Вы мне очень нравитесь.

Стелла прочистила горло.

— Ну-ну, давайте без сентиментальности. Всегда оставайтесь профессионалом. — Она вытерла слезу в уголке глаза. — Но вы мне тоже нравитесь. Вы порядочный человек. Я сразу это поняла. Но с этого момента всегда приходите вовремя, ясно?

Стелла строго посмотрела на него.

— Обещаю.

— Хорошо, это хорошо. — Она кивнула и расслабилась. — Я останусь, пока не погаснут все огни.

— Тогда я подожду вместе с вами.

Вернувшись тем вечером в пансион, Йонас попросил у Имке чайную свечку и поставил ее на подоконник в своей комнате, чтобы свет пробивался сквозь тьму.

Этот день дал ему очень много пищи для размышлений. Голова и сердце едва поспевали за происходящим. Он не смог ни почитать книгу, ни проверить почту. Единственное, на что был способен, — это лежать на кровати.

В начале десятого в дверь номера постучали. Йонас быстро встал и поправил одежду. Наверное, Имке или Бритта принесли ему горячий чай, чтобы найти повод спросить о Стелле. Он нажал на ручку… и увидел совсем другое лицо.

— Сюрприз! — Несса проскользнула мимо него в комнату, слегка задев его руку своей — удивительно теплой. — Я проходила мимо и заметила, что у тебя еще горит свет. — Она улыбнулась и запрыгнула на кровать — единственное место в комнате, где можно было присесть. — Суперская фраза, да? И безумно правдоподобная.

— Что ты…

— Разве юная леди не может просто так навестить молодого человека? Мы ведь живем в двадцать первом веке?

Йонас все еще стоял в дверях и не знал, как лучше поступить: непринужденно засунуть руки в карманы брюк или еще более непринужденно прислониться к стене. Ему вдруг снова стало казаться, что у него слишком длинные руки. Поэтому он скрестил их на груди.

— Нет, конечно, я … э-э… Рад, что ты пришла.

— Ладно, не буду тебя мучить. Я кое-что выяснила. Давай, садись, я не кусаюсь. — Когда он закрыл дверь и сел рядом с Нессой, та добавила: — Хотя иногда царапаюсь и пинаюсь… Твой взгляд просто бесценен!

Йонас покачал головой:

— Опять ты надо мной издеваешься.

— Конечно, это ведь жутко весело. А теперь смотри: вот номер телефона бывшего мужа Стеллы Дор. — Девушка показала ему экран своего мобильного. — Ему наверняка есть что рассказать.

— Вот только захочет ли он? Может, они расстались в ссоре. К тому же это автобиография, то есть ее история.

— Но она не все помнит, и поэтому тебе требуется помощь. Или ты всерьез считаешь, что можно написать автобиографию, не обращаясь к другим людям? Неужели ты точно помнишь все события из своего прошлого? Или о чем-то все-таки спросил бы маму?

Это оказалось настолько неожиданно, что его тут же ужалила боль. Йонас встал.

— Да, то есть нет, ты права. И я хочу, чтобы у нас получилась хорошая книга, которой Стелла останется довольна. Я действительно проникся к ней симпатией.

— Вот видишь! И чем лучше будет книга, тем лучше для тебя. Для твоего будущего в качестве гострайтера.

Йонас кивнул. Хотя это и не имело для него первостепенного значения, перед Нессой, безусловно, лучше выглядеть деловым человеком.

— Я как раз об этом и подумал.

— Тогда позвони ему!

— Сейчас?

— Да, сейчас. Он наверняка дома.

— Разве вежливо звонить в такое время?

— У него же нет официальных часов работы. Речь о его бывшей жене, о семье. — Несса набрала номер в телефоне и протянула его Йонасу. — Держи, ты справишься.

Зазвучали гудки. Не успел Йонас придумать, что сказать, как трубку тут же сняли.

— «Родная гавань Дора», чем могу помочь? — Голос звучал дружелюбно, даже тепло.

— Добрый вечер, герр Дор. Моя фамилия Энгельбаум, простите за поздний звонок.

— Что вы хотели?

— Поговорить о вашей бывшей жене, я ее биограф и…

— Меня это не интересует. Больше сюда не звоните. — Мужчина повесил трубку.

Йонас вернул Нессе телефон.

— Неудачно получилось.

— Не сдавайся! Завтра попробуешь еще раз! Все будет супер, поверь мне. Благодаря этому книга станет гораздо лучше. И, может, тебе стоит попросить еще кого-нибудь о встрече.

— Кого?

— Угадай. — Ее темные глаза заблестели.

— Нет, честно, без шансов. Подскажи мне, у меня выдался очень длинный день.

Несса обеими руками указала на себя.

— Тебя?

— Это что, так абсурдно? Ну все, я обиделась.

— Нет, я не это имел в виду.

Издав театральный вздох, девушка встала.

— Я всегда чувствую, когда меня не хотят видеть. Всего хорошего.

— Можем встретиться в пятницу вечером.

Обычно в пятницу вечером Несса была занята: репетировала с хором шанти. Она нравилась Йонасу, даже больше, чем просто нравилась. Однако любовь представлялась ему математической формулой, в которой он до сих пор не знал всех переменных. Сначала он хотел по-настоящему понять ее, а уж затем снова бросаться в омут с головой. Впрочем, Йонас опасался, что любовь в принципе не поддается полному пониманию. Что ее можно только прожить. И что каждая любовь по-своему уникальна.

Но он был еще не готов к ней.

— Отлично! — моментально повеселела Несса. — На этой неделе как раз отменили репетицию хора. Приготовься к сюрпризу. Я что-нибудь для нас придумаю. Самой любопытно, что придет мне в голову.

«Мне тоже», — подумал Йонас, когда за Нессой закрылась дверь.