Утро в Облачных Глубинах выдалось тихим и холодным. Яблочко, измотанный долгой ночной дорогой, плёлся медленно, каждым шагом выражая глубочайшее недовольство. Вэй Усянь не торопил его. Он сидел в седле, ссутулившись, — усталость трёх бессонных ночей тяжёлым грузом давила на плечи.

У ворот он спрыгнул с осла и передал поводья дежурному адепту. Тот увёл Яблочко в конюшню, не задавая вопросов.

Первым делом Вэй Усянь хотел найти Лань Чжаня. Просто показаться ему на глаза, чтобы в этот и без того тяжёлый день тот не тревожился лишний раз. Он направился было к Цзинши, но на полпути понял, что вряд ли застанет его там, и свернул в сторону Главного зала.

Двери зала были широко распахнуты. В центре стоял гроб, накрытый знаменем клана и утопающий в белых цветах. Адепты тихо расставляли последние подношения, завершая приготовления к погребальной церемонии.

Лань Чжань стоял у гроба спиной к входу, одетый в траурные одежды, и негромко говорил с распорядителем. Со стороны он казался, как всегда, спокойным и собранным, но Вэй Усянь сразу заметил, как напряжена его обычно безупречно ровная спина.

Он вошёл в зал. Лань Чжань обернулся почти сразу, словно почувствовал его присутствие. Он сделал несколько быстрых шагов навстречу и остановился, глядя на Вэй Усяня долгим, пронизывающим взглядом.

Вэй Усянь почувствовал себя прозрачным. Эти светлые глаза, казалось, видели всё: и бессонные ночи, и кошмары, и холодок, который до сих пор пульсировал где-то глубоко в груди. Он первым отвёл взгляд, посмотрев куда-то в сторону.

— Вэй Ин.

Лань Чжань говорил тихо, но в его голосе прозвучало что-то такое, от чего Вэй Усянь снова невольно посмотрел ему в глаза.

— Ты бледен, — произнёс Лань Чжань. — Не спал?

— Просто устал с дороги. Я в порядке.

Лань Чжань смотрел на него ещё несколько секунд — так, как смотрят на человека, которому не верят, но не хотят спорить прямо сейчас.

— До церемонии ещё несколько часов. Отдыхай.

Лань Чжань развернулся и вернулся к распорядителю.

Вэй Усянь смотрел ему в спину, чувствуя, как внутри всё сжимается.

После того, что он пережил этой ночью, просто пойти и лечь спать он не мог. Вместо этого он свернул в тихую боковую аллею, ведущую к павильонам старших учеников.

Сычжуя он нашёл возле одного из них. Юноша сидел на каменной скамье и рассеянно перебирал струны гуциня.

«Вылитый Лань Чжань», — невольно подумал Вэй Усянь и окликнул его:

— А-Юань!

Лань Сычжуй поднял голову, и его лицо тут же озарилось искренней светлой улыбкой.

— Учитель Вэй, вы вернулись! — он отложил гуцинь и бросился ему на шею.

— Полегче, дитя. Однажды ты меня задушишь, — рассмеялся Вэй Усянь и мысленно добавил: «Если Лань Чжань не сделает этого раньше».

— Простите, учитель Вэй. Вы… выглядите усталым.

— Не бери в голову, — Вэй Усянь помолчал, подбирая слова, — Могу я тебя кое о чем попросить?

— Конечно! — с готовностью кивнул Сычжуй, — Чем могу помочь?

— Сыграй мне «Очищение сердца».

Сычжуй долго смотрел на него. В этот момент сходство с Лань Чжанем стало особенно заметным.

— Учитель Вэй, — осторожно начал он, — вы нездоровы?

— Я плохо спал последние дни, — ответил Вэй Усянь, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Голова тяжёлая, мысли путаются… Подумал, что музыка поможет.

— Хорошо, — сказал Сычжуй и, сев на скамью, положил гуцинь на колени, — Я сыграю.

Вэй Усянь опустился рядом и закрыл глаза.

Струны пели о покое, о ясности, о чистой воде, смывающей всё лишнее. Холодок в груди с каждой нотой словно сжимался, отступая глубже, не желая уходить совсем. Вэй Усянь и не ждал, что он исчезнет. Сейчас ему было достаточно просто сидеть здесь и хотя бы на несколько минут позволить себе не помнить.

Когда последние ноты мелодии растаяли в утреннем воздухе, он открыл глаза.

— Помогло? — участливо спросил Сычжуй.

— Немного. — Вэй Усянь взъерошил ему волосы, как делал когда-то в детстве.

— Учитель Вэй, если понадобится, я могу сыграть ещё. Обращайтесь в любое время.

— Спасибо, А-Юань. — Вэй Усянь улыбнулся — Правда… спасибо. Увидимся на похоронах.

Попрощавшись с юношей, Вэй Усянь ещё долго бродил по дорожкам Облачных Глубин, не зная, чем себя занять. Даже прожив здесь три года, он до сих пор не мог по-настоящему назвать это место своим домом. А сегодня особенно остро чувствовал себя чужим.

Когда до похорон оставалось совсем немного времени, он зашёл в отведённые ему покои, чтобы привести себя в порядок и переодеться. Проходя мимо Цзинши, он увидел через приоткрытую дверь Лань Чжаня — тот сидел за низким столиком и держал руки над струнами гуциня. Не играл, только касался струн кончиками пальцев.

Вэй Усянь остановился на пороге.

— Не думал, что встречу тебя здесь.

— Гуцинь. Нужен для церемонии.

Лань Чжань выглядел настолько печальным и опустошенным, что Вэй Усяню непреодолимо захотелось хоть чем-то его порадовать. Он вспомнил о колокольчике, который до сих пор лежал в рукаве.

— Лань Чжань… Я кое-что купил для тебя в Гусу. Ничего особенного, но подумал, что тебе понравится.

Он вложил колокольчик в его ладонь. Лань Чжань поднял его, легко щёлкнул пальцем по бронзе. Чистый звук поплыл по комнате и медленно растаял. Что-то в его взгляде потеплело — совсем немного, но Вэй Усянь это заметил.

— Спасибо.

Лань Чжань поднялся, расправил складки траурной мантии и взял гуцинь.

— Нам пора.

Вэй Усянь кивнул. Они вышли плечом к плечу и направились к храму предков, где уже собирались адепты на похороны Лань Цижэня.

* * *

Храм предков стоял на самой высокой точке Облачных Глубин. Сюда редко допускали посторонних, и даже адепты приходили сюда только в особых случаях. Таких, как сегодня.

Вэй Усянь никогда здесь раньше не бывал. Он остановился у входа, не решаясь переступить порог. Место, где покоились поколения клана Лань, казалось, не предназначалось для него. Он остался снаружи, в тени колонны, откуда была хорошо видна вся церемония.

Храм был просторным и строгим. Белые стены, тёмное дерево, ряды светильников. На центральном алтаре лежала табличка с именем Лань Цижэня — её должны были установить в конце обряда.

Адепты ордена заполнили зал. Они стояли ровными рядами с опущенными головами. Никто не произносил ни слова.

Первым вошёл Лань Сичэнь в парадных одеждах главы ордена, расшитых серебром. Он шёл медленно, но ровно, спина прямая, взгляд устремлен вперед. Только пальцы, сжимавшие Лебин, побелели от напряжения.

За ним следовал Лань Чжань. Безупречный, как всегда. Но Вэй Усянь видел, каких усилий ему стоило сохранять это спокойствие.

Братья поднялись на возвышение и встали по обе стороны от алтаря.

Лань Сичэнь поднес Лебин к губам. Первый звук флейты разорвал тишину. Это была не мелодия, а скорее плач. Протяжный, чистый, пронзительный. Он плыл по залу, заставляя воздух дрожать. Вэй Усянь впервые слышал, чтобы Лань Сичэнь играл так. В его игре не было привычной мягкости и спокойствия. Только боль.

Лань Чжань положил пальцы на струны гуциня и замер. Когда голос флейты стих, он ударил по струнам, потом ещё раз и ещё.

Звуки циня и флейты сплелись в древнюю, полную горечи и света песнь. Ту, что играют лишь однажды, провожая самых близких.

Адепты стояли неподвижно, как изваяния, кто-то из них плакал, не скрывая слез, старейшины склонили головы.

Вэй Усянь нашёл взглядом Сычжуя. Тот стоял в первом ряду рядом с Цзинъи. Оба юноши были бледны и напряжены. Сычжуй держался идеально прямо, но пальцы его правой руки, лежавшей на рукояти меча, едва заметно дрожали. Поймав взгляд Вэй Усяня, он облегчённо кивнул.

Цзинъи стоял рядом с ним, плотно сжимая губы. Глаза у него покраснели, он смотрел в одну точку прямо перед собой, явно пытаясь не заплакать.

Музыка постепенно стихла.

Лань Сичэнь опустил флейту и заговорил. В его голосе чувствовалось те же печальные ноты, что и в музыке.

— Старейшина Лань Цижэнь посвятил всю свою жизнь ордену, правилам и долгу. Он был строг, но справедлив. Он много требовал с нас, но ещё больше — с себя. Мы помним его уроки и будем следовать его заветам.

Он взял с подноса табличку и подошёл к стене, где в нишах стояли таблички с именами предков.

— Дядя… сегодня мы возвращаем тебя к тем, кто стоял на страже нашего ордена с самого его основания. Присоединяйся к хранителям Гусу Лань. Пусть твоё имя встанет рядом с их именами, и да обретёшь ты покой среди тех, кто всегда защищал наш дом.

Глава ордена установил табличку на свободное место рядом с именем отца. Адепты начали подходить к алтарю, чтобы попрощаться. Они кланялись, зажигали благовония, а затем подходили к братьям, чтобы выразить соболезнования. Глава ордена принимал их со сдержанной улыбкой, а Лань Чжань стоял неподвижно, глядя на табличку с именем дяди, и почти не реагировал на то, что ему говорили.

Когда поток прощающихся иссяк, Лань Сичэнь положил руку брату на плечо и что-то тихо сказал ему. Лань Чжань едва заметно покачал головой. Лань Сичэнь кивнул и вышел из храма, оставив его одного.

Лань Чжань ещё долго стоял у алтаря, затем коснулся деревянной таблички и резко развернулся. Проходя мимо колонны, у которой стоял Вэй Усянь, он даже не поднял глаз.

Вэй Усянь остался один. Он подошёл к алтарю, не ближе, чем позволяли правила, трижды поклонился, как кланяются тем, кого уважают, и сразу вышел из храма.

Солнце уже клонилось к закату. Облачные глубины купались в золотистом свете, и тишина казалась уже не траурной, а умиротворенной. Прощание закончилось.

* * *

Вэй Усянь догнал Лань Чжаня уже почти у самой Цзинши. Тот шёл медленно, плечи опущены, голова чуть наклонена.

— Лань Чжань.

Он остановился.

— Лань Чжань, посмотри на меня.

Лань Чжань медленно повернулся. В его обычно спокойных глазах плескалось что-то тёмное и тяжёлое. Боль. Усталость. И отчаяние, которого Вэй Усянь никогда прежде не видел.

— Вэй Ин… — его голос был низким, почти хриплым. — Оставь меня. Пожалуйста.

Вэй Усянь шагнул ближе.

— Нет.

Лань Чжань закрыл глаза. На миг показалось, что он сейчас развернётся и уйдёт, но вместо этого он просто продолжил путь. Вэй Усянь шёл рядом.

— Лань Чжань, я не уйду.

— Мне нужно побыть одному.

— Нет. Я вижу, как тебе плохо. Я не могу просто уйти и оставить тебя с этим.

Они вошли в Цзинши. В комнате было сумрачно. Лань Чжань положил гуцинь на столик и замер рядом, словно не знал, что делать дальше.

— Вэй Ин… — голос сорвался. — Пожалуйста. Уйди.

— Я не уйду, — сказал Вэй Усянь, подходя ближе.

Лань Чжань резко повернулся к нему. Глаза блестели от непролитых слёз.

— Он учил меня держать меч… Играть на цине… — голос дрожал. — Он говорил, что правила — это всё, что у нас есть. Что без правил мы ничем не отличаемся от зверей.

— Я помню, — сказал Вэй Усянь. — Мне он тоже это говорил.

— А теперь его нет. Я стоял там, смотрел на его имя и не мог поверить. Я должен учить других тому, чему учил он. Я должен быть сильным… Ради брата… Ради ордена…

Слезы покатились по его щекам.

— Я не могу, — выдохнул Лань Чжань. — Я не могу, Вэй Ин.

Он закрыл лицо руками. Плечи дрогнули. Беззвучно, но Вэй Усянь видел, как он пытается сдержать то, что рвётся наружу. Потом колени подогнулись, и Лань Чжань опустился на пол прямо там, где стоял.

Вэй Усянь молча сел рядом с ним. Не было слов, которые здесь подошли бы. Он смотрел прямо перед собой и не двигался — просто был рядом, как стена, о которую можно опереться, не говоря об этом вслух.

Через какое-то время дыхание Лань Чжаня стало ровнее. Он опустил руки и откинул голову назад, глядя в потолок.

— Вей Ин… — сказал он голосом, ставшим наконец его собственным, — Прости…

— Не за что, — мягко ответил Вэй Усянь.

— Я…

— Не надо. Не сейчас.

Они молчали. За окном темнело. Лань Чжань не вставал, и Вэй Усянь не торопил его. В какой-то момент он почувствовал, как плечо рядом стало тяжелее — Лань Чжань задремал прямо там, сидя, сморённый усталостью нескольких бессонных дней сразу.

Вэй Усянь осторожно встал, взял с кровати одеяло и набросил ему на плечи. Поднимать его и укладывать на кровать означало разбудить. Уйти и оставить его вот так — тоже не дело.

Вэй Усянь вздохнул, прилег на циновку у дальней стены и закрыл глаза. Утром он скажет, что просто задремал, пока ждал, когда тот проснётся.