Мы спускались с крана по дрожащей металлической лесенке внутри круглого узкого ограждения, и шаг за шагом, ступенька за ступенькой я будто передвигался по сумрачному тоннелю скопившихся мыслей, чувств и переживаний. Постепенно адреналиновый подъем сменялся новым приступом страха от осознания того, что могло случиться, и ужасом перед тем, что вероятно произошло. В глазах еще плясало огненное зарево, и я то и дело поднимал голову, чтобы убедиться, что Дятел спускается за мной. Все же я был прав, когда говорил Трифонову, что видеть в опасности другого гораздо страшнее, чем находиться в ней самому. Потому что я не боялся, пока лез на стрелу и карабкался туда-сюда по сетке. Но видеть детские, напуганные глаза Дятла, который ждал от меня помощи, было невыносимо.

Слушая невнятные выкрики внизу, я отчаянно запрещал себе думать о том, что, возможно, не все мы смогли благополучно выбраться из этого тупого приключения, однако, как бы я ни боялся этих предательски болезненных мыслей, они все равно проникли внутрь меня и закружили в душераздирающем вихре.

Я вспомнил Трифонова, смотрящего на закат в поле, и то, как он хотел быть с Зоей, и как мучил себя этим. Как хорошо делал вид, что не чувствует боли, и отчаянно пытался плыть против течения. Как мы ржали, когда смотались от мужиков и спрятались в клубе. Как метали в сарай лыжные палки. И как раздетый, дрожащий от холода, с пакетом дерьма в руках Тифон все равно выглядел победителем. И насмешливую улыбочку, и колючий взгляд, и патологическое желание всем помогать. И дракона.

И Ярика представил в белом костюме, в белой футболке, в белой куртке. Вечно во всем светлом. Надменного такого. Но не по-настоящему. И как бы ему ни хотелось стать эгоистичным гадом, все равно у него не получалось. Ведь он знал, что поступает по-гадски. Сам признавал. А настоящие гады этого не знают. И «Depeche Mode» его вспомнил, и как слушали вместе. И его властного брутального папу. И мягкую, интеллигентную маму. И как Нинка подло кинула его, чтобы посмотреть на схватку льва с тигром. И то, как он решительно, несмотря на вражду, отправился с нами на поиски Зои.

В одну минуту все мысли превратились в такую кашу, что глаза заволокло влажной пеленой, и, сколько я ее ни смаргивал, она никак не хотела исчезать, а застрявший в горле ком непроизвольно вырвался каким-то странным сдавленным звуком. Я почувствовал, как трясусь, и ничего не мог с этим поделать. Такое отчаяние вдруг нахлынуло, что готов был все отдать, лишь бы избавиться от того, что испытывал.

А когда мы вылезли из дымного облака, внизу уже были хорошо различимы люди и машины. Скорые – аж три штуки, спасатели, которые столпились у подножия крана, пожарные, бегающие по площадке и разгоняющие народ, чтобы проехала еще одна машина, полиция. Суета и движение.

Больше всего я хотел и боялся увидеть Зою. Все время искал ее глазами и уже почти добрался до земли, когда наконец заметил, что один из спасателей несет ее на руках к скорой, а Леха бежит за ними.

Я спрыгнул с лестницы, и непонятные люди налетели на меня с вопросами – как мы и что. Я сказал, что все хорошо и врачи мне не нужны. Но одна женщина в синей фельдшерской форме очень ласково стала уговаривать пойти с ней в машину скорой помощи, между делом посветив в глаза фонариком, пощупав пульс, осмотрев содранную сеткой кожу на ладонях. Взяла под руку, и я пошел за ней.

Но тут откуда ни возьмись возникла молодая борзая девка-тамблерша и бородатый парень с камерой. Они оттеснили ту женщину и прикопались с тупыми вопросами. Сколько нас было? Зачем мы полезли в этот дом и зачем подожгли его? Знает ли мама о том, чем занимается ее сын, и не стыдно ли мне перед ней? Им было очень интересно, делали ли мы селфи или записи оттуда, получили ли какие-нибудь травмы, и есть ли погибшие. А стоило услышать, что погибшие есть, начали требовать назвать их имена и странички в соцсетях. К ним присоединился еще один парнишка – видеоблогер, который только и делал, что описывал незатейливым матом свое потрясение от глобальности пожара, высоты крана и масштабов происшествия.

Я их всех послал, однако Дятел вдруг очень охотно разболтался. Даже нервно моргать перестал и посвежел. Правда, вещал он не совсем то, что им хотелось услышать, но втирал хорошо, как умел. Про своего геройского папу, погибшего при обрушении крыши, и о правилах поведения во время пожара. И еще что-то про меня. Я хотел одернуть его, а потом подумал, пусть болтает, если ему так нравится.

Отошел от них подальше и будто ослеп. После зарева пожара все вокруг казалось серо-черным. А перед глазами, куда ни посмотри, висело мутное белесое пятно. На душе было примерно так же.

Я заглянул в одну машину, потом в другую, направился к третьей машине, но только собрался открыть дверь, как за плечо кто-то схватил. Обернулся – Леха.

Левая половина его лица от нижнего века и до подбородка была заклеена какими-то повязками, другая совершенно не пострадала.

– Никитос! Как я рад, что хоть ты в норме, – он схватил меня за руку, притянул к себе, какое-то время так держал в крепких объятиях. Я прямо физически чувствовал, как вздрагивает его спина, но когда он отстранился, то все же через силу улыбнулся мне.

Улыбка получилась немного перекошенная.

– Я теперь реально Криворотов, да?

Леха был в своем репертуаре, и я был ему благодарен, потому что совершенно не знал, куда деваться от нахлынувшего смятения.

– А я теперь реально Горелов?

И мы оба стали так истерично хохотать и корчиться, что со стороны это, вероятно, было похоже на какой-то дурно поставленный комический спектакль. Но у нас все было по-настоящему, потому что мы еле сдерживали совсем другие чувства.

Вдруг Леха резко перестал смеяться.

– Не ходи к ней. Она вообще неадекват сейчас. Я ее еле докантовал. Чуть не сиганула вниз. Когда там все рухнуло. Ей сейчас успокоительные дали. Не нужно. Не береди.

Образовавшийся в горле ком никак не получалось сглотнуть.

– Как же так получилось?

– Понятия не имею. Не видел почти ничего. Зоя сказала, что Яров наотрез отказывался подниматься. И что Трифонову пришлось его вырубить даже. Собирался на себе его вытащить, но как-то сорвался. Не знаю. Зоя говорит, что сама в этот момент уже плохо что видела.

– У него ребра были сломаны, – сказал я. – А Яров после снотворного еле разговаривал.

– Позвонил бы ты мне раньше, – горько, но без упрека сказал Леха.

Я и сам чувствовал какую-то свою вину, хотя понимал, что сделал больше, чем когда-либо в своей жизни. Просто о том, что сильным людям тоже бывает нужна помощь, обычно редко кто задумывается.

Посреди площадки стояла пожарная машина с белой, выдвинутой в черноту облака телескопической лестницей. Верхний ее конец полностью скрывался внутри клубящихся воздушных масс. Точно какой-то местный Джек решил прогуляться по небу в поисках замка великанов. Однако никаких сказочных великанов там совершенно точно не было, а были только ужас и настоящая смерть.

– Я сейчас, – Леха побежал к этой машине, а я, воспользовавшись моментом, все же заглянул к Зое.

Она сидела с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла. Будто просто в маршрутке ехала. В этот момент я никогда бы не сказал, что ей семнадцать, таким взрослым и скорбным было ее лицо.

Молодая врач понимающе кивнула и молча вышла из машины. Я сел рядом с Зоей, и, упрекая себя в том, что делаю – ведь я уже внутренне попрощался с ней, – взял ее руку в свою. Но никто не мог предположить, что так сложится. Что я могу понадобиться ей. Что стану нужен. Пусть даже при таких ужасных обстоятельствах.

Едва приоткрыв глаза, она увидела меня и снова крепко зажмурилась.

– Зой, я тебя люблю, – незатейливо и прямо сказал я. – Просто знай.

Ее подбородок задрожал. Это и понятно. Ну куда я лез со своей любовью? Идиот. Но я же хотел как-то помочь, поддержать, хоть что-то сделать, чтобы облегчить все это. И ей, и себе. Вот только это было невозможно.

– Зачем вы за мной пришли? – еле слышно проговорила она.

– Ты и сама знаешь.

– Я хочу умереть. Очень сильно. Хочу сжаться до малюсенькой микроскопической точки, а потом взорваться, разлететься на сотни миллиардов атомов, чтобы этого всего больше не стало. Меня больше не стало, – она закрыла ладонями лицо, а когда я попробовал прикоснуться к волосам, вздрогнула так, что я понял: Леха был прав, и все эти разговоры и утешения приносят ей еще большую боль.

Поэтому я просто тихонько вышел. Врач ободряюще коснулась моего плеча, села на свое место, задвинула дверь, хлопнула дверца водителя, машина тронулась с места и, сделав небольшой круг по площадке, уехала.

Пожарная телескопическая лестница плавно складывалась у меня на глазах. Люлька медленно возвращалась из «страны великанов».

На ее маленькой огороженной площадке я различил темные контуры троих человек, и Леха, стоявший возле машины, вдруг запрыгал, как жизнерадостный щенок, пытающийся дотянуться до палки в руках хозяина. Это выглядело странно, но трепет надежды невольно заставил дышать чаще. Я бросился туда, изо всех сил пытаясь разглядеть сквозь белые блики в глазах, что же это за люди.

Подбежали другие спасатели. И вытащили оттуда одного за другим: сначала Ярова, а за ним и Трифонова. Тифон был без сознания. Видеть его беспомощным и безвольным было непривычно и странно. Но каким угодно, лишь бы живым. А он был совершенно точно жив. Это я видел по тому, как ему надевали кислородную маску и везли на каталке в машину.

Ярик же старался быть собранным, но его шатало, и на ногах он едва держался, но до скорой помощи дошел сам. Леха бежал за всей этой процессией, что-то беспрерывно говоря на ходу. Его то и дело отгоняли, но он упорно возвращался и пристраивался рядом.

Внезапно ноги стали ватными, коленки согнулись сами собой, и я вроде не хотел, а все равно опустился в песочно-цементную грязь. Все накопившиеся за эти дни переживания со страшной, неудержимой силой хлынули наружу.

Я заплакал по-настоящему, по-детски, навзрыд, то и дело утирая с лица слезы, и мне не было стыдно. Я плакал искренне, горько, от души. И от сердца, и от головы, и от тела тоже. От радости, грусти, стремительно схлынувшего страха, от боли безответной любви, внезапного прилива самоуважения, осознания крепкой человеческой привязанности к людям, а еще от своего эгоизма и глупости, от неожиданной уверенности в собственных силах и многого другого, чего не мог выразить словами.

Я плакал от всего себя, чтобы раз и навсегда выплакать все-все без остатка, на всю большую предстоящую жизнь, в которой уже никогда не буду ребенком и не смогу позволить себе быть запутавшимся, неуверенным и слабым.

Перед самым носом возникли грязнющие ботинки. Так близко, что я, утершись рукавом, поднял голову. Возле меня стоял обычный, непримечательный человек, точно такой, как все в этот момент. Серая одежда, вместо лица – размытый блик.

– Ты Никита?

Шмыгнув носом, я кивнул.

– Тебе просили передать, – он протянул сложенный белый листок.

Я развернул его. Это был рисунок Яны: мы с Тифоном, корчащиеся посреди улицы.

Мне захотелсоь спросить, где сестры, но человека уже не было.

Пожалуй, я согласен с Дятлом в том, что нет никаких общих законов Вселенной. Потому что она – система систем. А это значит, что любые конкретные понятия в ее отношении теряют свой смысл. Вселенная не может быть нормальной или ненормальной, она – просто есть.

Универсум, summa rerum – «совокупность всего», объектов и явлений в их общем целом, объективная реальность во времени и пространстве.

На следующий день после пожара мы с Дятлом слегли с температурой.

«Наверное, распарились, – сказала бабушка, – а потом без шапки пошли». Про пожар никто не знал до тех пор, пока папа не увидел в новостях Дятла на фоне пылающей высотки. И в этот раз влетело именно ему, причем сильно, хотя я сразу сказал, что мы вместе были. Но меня ни разу не упрекнули, вероятно потому, что, давая это свое интервью, Дятел ни много ни мало сказанул, что из пожара его спас брат. Приятно, конечно, но уж как-то очень пафосно.

Приехала мама. Зашла ко мне, села на кровать и давай твердить, что, мол, она неправа и что хотела как лучше, а потом взяла и принялась просить прощения за то, что повела себя эгоистично и обо мне совсем не подумала. Это было очень чудно и даже неприятно. От такого признания мое самолюбие ничуть не потешилось, просто стало очень жалко ее. По-нормальному жалко, по-хорошему. Ведь я тоже не хотел о ней думать и понимать ее. Тоже вел себя эгоистично. Даже очень.

Одним словом, мы помирились. Совсем помирились, без всяких «но» и натянутостей. Потому что я честно рассказал, как хотел стать плохим ей назло. Мама очень смеялась и сказала, что у меня все равно бы ничего не вышло, ведь во мне есть «правильный стержень» и голова на плечах, и если бы она не была во мне уверена, никогда не отпустила бы из дома.

За время болезни Дятел полностью вынес мне мозг своей математикой, однако, вернувшись в школу, исправить злосчастную двойку мне все же удалось.

Шурочкина, несмотря на то, что Леха послал их всех, забрала заявление. Зато Нинка выложила в Инсту те фотки с ЛЭП, где парни втроем, стоя на ледяном ноябрьском ветру в одних трусах, позировали ей под дулом пистолета, и такого успеха, по ее словам, не было даже у календаря с обнаженными французскими пожарными.

Зоина мама пошла к юристам, и выяснилось, что дяде Гене она ничего не должна, потому что никаких нотариальных бумаг на тему выплат долга у них оформлено не было. Смурфика так и не нашли. Леха сказал, что не видел, как он выходил из Башни, – наверное, выскочил, когда началась суматоха с пожаром.

О дальнейшей судьбе близняшек я тоже не знал. Но пока во время болезни скучал дома, поднялся к Вениамину Германовичу, и показал Джейн рисунок Яны. Та долго и внимательно его разглядывала, а потом сказала, что он очень крутой, и попросила посмотреть другие рисунки. Я ответил, что других нет, и автора тоже, и что я сам не знаю, зачем принес его.

Яров зашел ко мне через два дня после происшествия в Башне, и я очень обрадовался, увидев его. Тифон с Зоей еще находились в больнице. С ними все было в порядке, если не считать сломанных ребер и каких-то незначительных ожогов у Трифонова, и в конце недели обоих должны были выписать.

Я велел Дятлу отвлечь бабушку на кухне, чтобы не приставала к Ярославу с расспросами. Хотя на самом деле я хотел, чтобы это она отвлекла Дятла, потому что чувствовал: разговор намечается серьезный.

Мы прошли в гостиную. Я усадил его на папин диван, а сам устроился в кресле напротив. От чая Ярик отказался, и, когда мы просто так сели друг перед другом, возникла странная пауза неловкости, будто мы совсем чужие люди и не знаем, о чем говорить.

Лицо у Ярова было печальное, глаза опущены в пол, темные брови нахмурены, руки сосредоточенно сцеплены в замок.

– У меня к тебе большая просьба. Но я не собираюсь брать с тебя обещание, что ты ее обязательно выполнишь. Просто, если получится, будет круто.

– Хорошо, – сказал я. – Если получится, обязательно сделаю.

Ясное декабрьское солнце светило прямо в окно. Его лучи проникали сквозь белый кружевной тюль, между золотистыми шторами, и ложились бледно-желтой дорожкой на ковер. С кресла была видна узкая полоса голубого неба. С кухни доносились оживленные голоса и звон посуды.

– Был сейчас у Трифонова в больнице.

– И как он?

– А что ему сделается? Терминаторы регенерируют со страшной скоростью.

– Расскажи, что у вас там на крыше произошло.

– Ничего интересного, – Ярик неопределенно пожал плечами, и я понял, что ему не очень приятно об этом вспоминать. – Сначала ругались, затем он меня ударил и хотел насильно поднять наверх, но сорвался, придурок, и мне пришлось его самого затаскивать на стрелу. А что еще оставалось? Мне эти его жертвы на фиг не нужны. Главное, я все думал, что мы надышимся гарью и заснем, но он-то отключился, а я ни фига. Наверное, выспался до этого. Думаешь, приятно видеть, как ботинки плавиться начинают? Трифонов, знаешь, что сказал? Что теперь точно пожарным станет.

Ярик довольно усмехнулся.

– Я же говорил, что его энергию нужно в горячие точки направлять. Он как мой папаша… Собственно, по этому поводу я к тебе и пришел. Специально в больницу ходил, хотел ему сказать, но не получилось. Мы с матерью завтра в Израиль уезжаем, повторно ее оперировать. Надежды мало, но, говорят, медицина там творит чудеса. Кто знает, может, больше не увидимся. А дело так и осталось незакрытое.

– То, из-за которого вы поссорились?

– Оно. Ну, почти. Меня раньше это очень сильно напрягало. А теперь, как мать заболела, понял, что нужно расставить все точки. Ты уж извини, я ни с кем про это не говорил. Поэтому даже не знаю, с чего начать. Короче, мой отец… Мой папаша, он, – Яров запнулся, помолчал, посмотрел по сторонам, как бы подбирая слова, – он учился в нашей школе. И мама тоже. В параллельном классе. Они с девятого класса встречаться начали.

Яров помялся, помолчал, точно все еще не решаясь, и я кивнул, показывая, что внимательно слушаю.

– Короче, у моего отца в выпускном классе любовь случилась. Такая, типа «до гроба». Да, все правильно, встречался он с мамой, а «до гроба» – это отдельно. Не удивляйся, мой папаша всегда впереди всех. Во всем так. В общем, он с молоденькой училкой замутил. Неслабо, да?

На кухне что-то звонко упало и покатилось. Ярик помолчал.

– Ну, в итоге все про это узнали, скандал был, ее из школы поперли. А отец все равно еще года два продолжал с ней встречаться. Жениться собрался, а она на шесть лет старше его. Ну, понятное дело, бабушка с дедушкой были в шоке от всех этих отношений. Дедушка же генерал у меня. Он сразу сказал, что училка специально из-за денег отца разводила. Зато маму мою они всегда любили и знали, что она приличная, из хорошей семьи, и уже тогда отцу в рот смотрела. Даже когда он с той женщиной встречался, все ждала, что бросит ее. Но он не бросал.

В общем, бабушка пошла к учительнице и, чтобы она отвалила, наврала, будто мама моя беременная и отец на ней жениться должен. Ну и после этого как-то там все закрутилось, училка отца послала, и он реально женился на маме, потому что дедушка уж очень переживал за семейную репутацию.

Вот так родился я. Но как-то три года назад отец вдруг чуть ли не впервые в жизни решил дойти до моего родительского собрания. И о чудо! Там он с ней опять и повстречался. С училкой этой. Ну и понеслось все заново. Их Тифон застукал дома у себя. И выкатил мне наезд, что, мол, с какого перепугу мой отец решил, что его мать можно за любовницу держать. Что, дескать, она у него вся такая святая, а отца несет от вседозволенности. Но я его, конечно, послал, потому что это ведь его мамаша виновата, что нам семью разрушила.

А моя мать всю жизнь только отцом и живет. Все для него. Любит очень. Она сама мне все рассказала. Давно знала, потому что в отличие от папаши ходила на все собрания с первого класса и частенько видела Трифонова у нас дома. Только просила ему ни в коем случае ничего не говорить, потому что если бы все это вскрылось, и отец узнал, что «отличный пацан Андрюша» его сын, то свинтил бы в тот же день.

Вот такие дела, Никита. Вот с этого все началось, ну а дальше одно за другим потянулось. Потому что отец все равно продолжает с ней встречаться, и Тиф очень бесится.

Только он не может себе представить, как в один день все, что у тебя было, разлетается вдребезги. Я ведь думал, что мы не такие как все, что мы дружные и счастливые, что мои родители любят друг друга, потому что сами учили меня, что семья – это главная опора в жизни и ее нужно беречь. А оказалось все здоровенным мыльным пузырем, который дулся, дулся и в итоге – бах!

Солнечный свет на ковре казался неуместно оптимистичным для такого разговора.

– Но теперь, когда с мамой такое, плевать я хотел на папашу. Пусть валит на все четыре стороны. Нам и вдвоем будет хорошо. Столько, сколько получится. Так вот, я хотел сказать Тифу про это, чтобы в случае чего, какой-то такой ситуации, как с Зоей, он мог смело пользоваться эфэсбэшным родством. Ведь, если по-честному, он и правда «отличный пацан».

Я молчал. Сказать, что прифигел – ничего не сказать. Думал, подобное только в сериалах происходит. Вот почему мама Тифона так боялась, что с ним случится нечто подобное. Вот почему для нее любовь зла. Вот, оказывается, кого мне так напоминал отец Ярова, а не Тома Харди и не Фассбендера. Вот отчего он сам считает Яровых хозяевами жизни, берущими от нее все, что захочется. Вот из-за чего Ярику не давал покоя сам факт существования Трифонова, которого он ненавидел и к которому одновременно тянулся. Вот что вращает это колесо необоснованного соперничества и вражды. А я-то полагал, что у нас в семье все сложно.

– Расскажи ему, пожалуйста, об этом. У меня не получается, – Ярик встал. – Ну вот, вроде полегче стало. Извини, больше не могу ничего обсуждать. Надеюсь, еще увидимся.

Я пожал протянутую руку:

– Я тоже очень надеюсь! И все сделаю.

Проводил его до лифта, а когда запирал за ним дверь, из кухни бабушка крикнула:

– Какой Ярослав хороший мальчик. Вот и дружи с ним и больше не связывайся ни пойми с кем.

Я вернулся в комнату в задумчивости. Вошел и остановился на солнечной полоске. Солнце было вокруг меня, позади и надо мной тоже. Оно проходило насквозь и грело изнутри. Я невольно зажмурился и вдруг совершенно отчетливо ощутил, как быстро несет меня чистый, сияющий поезд навстречу полному удивительных, хотя пока еще не совсем понятных вещей, будущему. А когда открыл глаза, увидел медленно летящий по ясно-голубой полоске неба за окном сверкающий серебристый самолет, и мне стало вдруг удивительно хорошо просто оттого, что я есть.