Никогда прежде у меня так не болела голова. Оказалось, я вообще понятия не имел, что такое настоящая головная боль. Когда от любой, мало-мальски примитивной мысли хочется сдохнуть. И когда каждое движение, каждый звук, каждая вспышка света безжалостно вгрызаются в мозг, заставляя слепнуть от боли. Во рту пересохло, язык приклеивался к небу, я умирал от жажды, но не мог ничего сделать, даже пальцем пошевелить, даже веки разлепить и то казалось невыносимым.

Но самым ужасным, подкатывающим к горлу тошнотой, был бодрый, жизнерадостный голос Дятла, который как ни в чем не бывало пересказывал бабушке свои вчерашние подвиги. Если бы мне не было так плохо, я бы умер от стыда. Но дважды умереть невозможно, поэтому умирал я медленно, в беспамятстве, свернувшись калачиком и трясясь от озноба.

И вдруг вскочил. Резко и быстро. Сам не знаю, как так получилось, но если бы я пролежал еще хоть полсекунды, то меня бы точно стошнило прямо в кровати. Бросился в туалет. Еле добежал. А когда выполз, в дверях кухни с выражением безоговорочного осуждения и глубочайшего презрения стояла бабушка. С очень жестоким и некрасивым по отношению к умирающему человеку выражением.

Ноги подкашивались, и я, стараясь не смотреть в ее сторону, по стеночке пополз обратно в комнату. Но она, естественно, отправилась следом, дождалась, пока я упаду, а затем принялась методично выносить мозг. Что я малолетка и идиот, что имел совесть поступить так в ее день рождения, что напоил Ванечку, которому пить вообще противопоказано, и всякое другое. А потом с нацистской дотошностью стала допытываться, не стыдно ли мне. И твердить, что она сейчас пойдет и позвонит маме.

Я спокойно и очень тихо попросил ее не кричать, но лучше бы молчал. В общем, на ее крики пришел папа и, посмеявшись, что я сам себя наказал, предложил опохмелиться. Дятел же один поступил по-человечески: принес таблетку анальгина и полную чашку воды. А потом уговорил бабушку не ругать меня хотя бы сейчас и накрыл своим пледом. Они все вышли и наконец оставили меня в покое.

Второе пробуждение оказалось совсем другим. Долгожданное и невыразимое облегчение, будто я валялся в лихорадке несколько долгих дней, а потом вдруг резко отпустило. Мне было так хорошо и легко просто лежать в постели, осознавая, что больше ничего не болит, что все кругом казалось дружелюбным и приветливым.

На соседней кровати в кромешной темноте копошился Дятел. Я включил лампочку и увидел, что он переодевается.

– Ты куда?

– Бабушка в магазин просила сходить. За манкой и молоком. Думал, из-за того, что я вчера потратил все магазинные деньги, она больше никогда меня никуда не пошлет, но она простила.

– Хочешь, я схожу?

– Ты же плохо себя чувствуешь.

– Уже намного лучше, – я осторожно сел. – Заодно и проветрюсь.

– Уверен?

– Абсолютно. Ты меня спас водой и таблеткой, так что я теперь твой должник.

Я быстро оделся, взял деньги и, не показываясь бабушке на глаза, вышел из дома.

Воздух на улице был свежий, влажный и оживляющий. Вечерние огни приятно переливались в лужах. Я сделал глубокий вдох, и голова закружилась от упоения. Все же очень приятно вернуться к жизни после кромешного ада. Постоял немного, наслаждаясь. Затем я купил в магазине все, что нужно, а как только вышел оттуда, позвонил Трифонов.

Голос у него был резкий и злой.

– Можешь зайти?

В голове пронеслись ответы вроде «нет» и «не знаю», но сказать, что бабушка ругается за вчерашнее, язык не повернулся. Решил, что смотаюсь туда и обратно. Никто даже не заметит.

Трифонов был в бешенстве – весь красный, спина на футболке мокрая от пота, волосы тоже влажные. Он постоянно двигался, не находя себе места. То садился на кровать, то вставал и ходил, то долбил по груше, то просто по стене. Объяснял же все очень сбивчиво. Как-то скомканно и мутно, что-то недоговаривая и приправляя кучей ругательств, так что моя многострадальная голова снова заныла. Из его слов я разобрал только, что он хочет убить Ярова, что его мать в шоке, что у Лехи опять какие-то траблы с девчонками, что нужно записать какой-то ролик и что у меня подходящий телефон.

В конце концов я не выдержал:

– Можешь успокоиться?

– Успокоиться? – он застыл.

Постоял, поморгал, посжимал кулаки, вздохнул пару раз глубоко. И тут прямо на моих глазах случилось превращение. В одну минуту ему полностью удалось взять себя в руки. Дыхание восстановилось, взгляд стал более осознанным, пятна румянца начали сходить со щек.

– Яров решил доводить меня до тех пор, пока я не сотру его в порошок. Больше терпеть я не намерен. Хотел сразу урыть его, но мать из дома не выпустила.

– Объясни нормально, что он сделал.

– Кинул в Интернет на сайт знакомств телефон моей матери, и теперь ей звонят всякие уроды. Как такое вообще могло в голову прийти? Тварь.

– С чего ты взял, что это Яров?

– А с того, – Трифонов сунул мне под нос телефон.

Сообщение от Ярова: «Маме привет».

– Ты же понимаешь, что он специально это делает, хочет разозлить тебя, чтобы ты наделал каких-нибудь глупостей и вылетел из школы.

– А он не боится, что я плюну на эту школу, просто пойду и убью его? Он же меня знает. Это так же тупо, как совать два пальца в розетку.

– Можно придумать какую-нибудь месть.

– Нины хватило, – отмахнулся Тифон. – Такое не для меня. Поэтому я и попросил тебя прийти. Хочу запись сделать, в школьную «Подслушку» выложить. На моем телефоне камера не работает, а Криворотов как назло свалил. Все утро тут ошивался, а как этот гимор случился, ему резко понадобилось уходить. Достал уже со своими припадочными малолетками.

Я включил камеру и протянул ему телефон.

Он взял и, даже не приглаживая волосы и не пытаясь как-то особенно выглядеть, сказал коротко, но предельно ясно:

«Короче, Яров, жалкая ты тварь. Я тебе и так как ребенку поддался, а ты все не уймешься. Запасайся дерьмом, буду тебя лечить. В этот раз по-взрослому. Встречаемся завтра, в три, сам знаешь где. Бери с собой кого хочешь, хоть папашу. Но сливаться не советую. Это будет засчитано как поражение, и весь район узнает, какое ты трусливое чмо. А все, кому будет любопытно взглянуть на вымаливающего прощение и рыдающего кровавыми слезами дерьмового Ярова, смогут увидеть это шикарное зрелище на его собственной странице уже вечером. Если Яров выживет, конечно».

Тифон удовлетворенно вернул мне «сяоми».

– Хочешь есть?

Мысль о еде моему организму не понравилась.

– Нет, пойду, – я потряс перед его носом пакетом с продуктами. – Мои думают, что я в магазине.

Вышел в коридор и начал обуваться. Из соседней комнаты выглянула его мама. Я поздоровался. Она тоже.

– А что Леша? – встревоженно поинтересовалась она. – Как у него дела?

Тифон пожал плечами.

– Нет, Андрюша, ты должен позвонить ему. Я себе места не нахожу.

– Все, мам, на это вообще забей.

– Как ты можешь быть таким равнодушным?! – на ее милом скуластом лице отразилось взволнованное негодование. – Вам всё шутки и развлечения!

– Мам, давай попозже?

Трифонову стало неудобно за эти разговоры. И я принялся быстрее пихать ноги в ботинки.

– Никита, – мама Тифона вышла в коридор. На ней был шерстяной свитер крупной вязки и домашние клетчатые штаны, – можно тебя на два слова?

Я кивнул.

– Лучше сваливай, – прошептал Трифонов на полном серьезе. – Сейчас начнется.

Я растерянно застыл в одном ботинке, не зная, кого слушать.

– Мам, не нужно, – он подошел к ней и стал что-то шептать ей на ухо.

Но она отмахнулась.

– Тебе все не нужно. Никогда не слушаете, что вам взрослые люди говорят, а потом у всех начинаются проблемы.

– Слушай, Никита торопится. Его дома ждут, и он тут вообще ни при чем. Говори с Криворотовым.

– С Лешей у меня будет разговор особый, раз уж его родители не могут объяснить ему очевидные вещи.

Голос у нее был твердый, хорошо поставленный, и я тут же вспомнил, что она училка. Поэтому всему, что последовало дальше, почти не удивлялся.

Пришлось разуться и пойти за ней.

Тифон сел за стол, положил голову на руки, будто спать собрался, и притих. Я расположился напротив.

А она нависла над нами, скрестив руки на груди и поглядывая сверху вниз. Точь-в-точь как в школе.

– У тебя есть девочка?

Вопрос был неожиданный и очень странный. К подобному я готов не был. Тифон издал протяжный, хриплый стон, и она легонько похлопала его между лопатками.

– Андрюша, не сутулься и прекрати вести себя как маленький.

– Нет, – сказал я, отвечая на ее вопрос.

– Точно?

– Да.

– Это хорошо. Ты ведь знаешь, что девяносто процентов подростковой любви не заканчивается ничем хорошим. Это только поначалу кажется, как все прекрасно и неповторимо. Дело в том, что в вашем возрасте людям свойственно слишком идеализировать противоположный пол и наделять предмет своего внимания воображаемыми качествами, подкрепляя иллюзию сильным физическим влечением.

Трифонов снова застонал.

– Выгони меня из класса, – взмолился он.

– Это серьезная тема. И нечего от нее увиливать.

– Тысячу раз слышал.

– Послушаешь в тысячу первый, – она подвинула мне тарелку сушеных яблок. – Возникает влюбленность. Эмоциональное состояние, которое не имеет никакого отношения к взрослым, истинным чувствам. Это четко нужно осознавать. Кроме того, вам все кажется простым и сиюминутным. Никакой ответственности, никаких забот. Незатейливые радости, эмоциональные подъемы, примитивные желания. Но на самом деле, это лезвие бритвы, по которому нельзя пройти, не порезавшись. Здесь и суицид, и ранняя беременность, и множество сломанных судеб.

По всей вероятности, это была тема одного из ее уроков.

– Любовь – это хорошо и прекрасно, но человек к ней должен быть готов. Особенно мужчина, – она снова похлопала Тифона между лопаток. – Потому что именно на нем лежит вся ответственность не только за свои поступки, но и за женщину. Любовь – это не какая-то неуправляемая стихия, ломающая все нормы и правила поведения, а глубокое чувство, нуждающееся в непреклонном самоконтроле и дисциплине. Следует осознавать необходимость сдержанности чувств до наступления социальной зрелости.

Кажется, я начал догадываться, при чем тут Криворотов, но отчего она заговорила об этом со мной, совершенно не понимал.

Трифонов резко встал. Табуретка за ним опрокинулась.

– Я пойду погуляю.

Она удержала его за локоть.

– Я еще не закончила.

– Я знаю, чем все заканчивается, и по дороге Никите перескажу.

– И чем же?

– Мам, поверь, у нас сейчас полно других проблем. Все, о чем ты говоришь, несомненно, правильно и хорошо, но лучше объясни это Криворотову, – он осторожно освободился от ее руки.

– Кто предупрежден, тот вооружен.

– В таком случае, в моем арсенале вооружение стратегического значения в масштабах всей страны.

Тифон сходил в свою комнату и вернулся, натягивая толстовку.

Затем кивнул мне, чтобы одевался.

– Пообещай, что не пойдешь к Ярославу и не будешь ничего такого устраивать.

– Не пойду. Но лучше бы не напоминала.

Тогда она ласково и примирительно обняла его, прошлась ладонью по плечам, потерла пальцем дракона.

– Ну вот зачем тебе эта гадость?

Тифон немного оттаял:

– Чтоб девчонок отпугивать.

Когда мы вышли на улицу, Тифон сразу же принялся неловко объяснять мне, что это она из-за Лехи стрессанула. Ей, видите ли, на подлянку Ярова плевать, а до любовных страстей Криворотова дело есть.

Оказалось, что после вчерашнего Леха остался у Тифона ночевать и все утро провел у них, но потом ему снова пришло сообщение, типа того, что тогда Шурочкина присылала. Но на этот раз от Данилиной. Только та не с крыши прыгать собралась, а в метро под поезд. Мама Тифона как услышала, что Леха про это рассказывает, сразу переполошилась.

– У нее вообще пунктик на эту тему.

– Про отношения?

– Ты же слышал. У нее два главных воспитательных запрета: на девок и на алкоголь. И оба я соблюдаю. Так что ко мне претензий вообще быть не может. Главное, чтобы Яров теперь не соскочил. – Капюшон закрывал половину его лица, изо рта шел пар. – Мы с ним в секции по боксу подружились. В школе вообще друг друга не замечали, а там как-то сошлись. Жаль, что он таким гадом оказался, я бы, может, с ним всю жизнь дружил. Он надежный. Но гад.

– Я когда вас с Лехой только увидел, решил, что вы улица и отбросы, типа Гариков.

– Ну, это ты правильно решил. Леха еще тот отброс, – Тифон повеселел. – Да и я тоже.

– Сейчас я уже понимаю, что это не так.

– Да так, так, – он похлопал меня по плечу. – Мы просто понтующиеся отбросы. Типа мы не такие, но, по сути, гораздо ближе к ним, чем нам самим хотелось бы.

Дома бабушка процедила сквозь зубы: «Зайди к папе. Он хотел поговорить». И я сразу понял, что Аллочка его уже накрутила.

Папа был занят своим привычным делом – просмотром телевизионных дебатов.

Удивительно, какую крепкую нервную систему нужно иметь, чтобы это все впитывать, но папа был расслаблен, а заметив, что я выключаю музыку и сматываю наушники, вдруг ни с того ни с сего спросил:

– Что слушаешь?

– Музыку.

– Какую?

– Разную.

– Ну, дай послушать хоть.

Я просто выдернул наушники, и «Бринги» заиграли на всю комнату. Динамики в новом телефоне были отличные, однако даже скрим Оливера[17] не мог заглушить орущего по телеку депутата.

Папа поморщился.

– Ужас. Как ты это вообще слушаешь? Ни мелодии, ни голоса, ни смысла. О чем хоть орут-то эти твои придурки?

– Мои о настоящей дружбе и предательстве, а твои?

Папа нахмурился.

– О молодежной политике. Говорят, нет больше молодежи. Одни наркоманы и интернет-зависимые. Будущее страны под угрозой. Еще полгода назад я был категорически не согласен с такими утверждениями, потому что смотрел на Ваню и видел надежду подрастающего поколения. А теперь даже не знаю.

– С Ваней что-то не так?

– Пока еще всё в порядке, но я уже замечаю, как твое присутствие в нашей семье на нем сказывается.

– Понятно, – сказал я.

– Что тебе понятно?

– Да все понятно. Насчет «вашей семьи».

– Ты осознаешь, Никита, как катишься по наклонной?

– Скажи прямо, что хочешь, чтобы я свалил.

– Я хочу, – папа вдруг выключил телевизор, – чтобы ты хорошенько задумался насчет своего поведения, своего места в этой жизни и своего будущего. Маме я пока ничего говорить не стал, но очень надеюсь, что ты сделаешь все необходимые выводы из этого неприятного случая.

А чуть позже позвонил Яров, спросил, в теме ли я «выходки» Трифонова, и что она подтверждает его слова о том, что примитивное сознание не способно вместить в себя нечто большее, нежели махач. Я ответил, что в теме и его выходки тоже. И считаю ее подлой. Ярик с интересом выслушал и стал спрашивать, сильно ли взбесился Тифон, а узнав, что очень, обрадовался.

– Сейчас у тебя есть последняя возможность выбрать, с кем ты. После завтрашнего дня изменить уже будет ничего нельзя.

– Ярослав, я все никак не врублюсь, что на кону? Ради чего вся эта гнилая тема? Я же вижу, что речь не о репутации. У него своя история, у тебя своя, но вы упорно лезете в личное пространство друг друга. Ему не дает покоя твой статус, тебе – его физическое существование.

– Именно – физическое существование, – одобрительно усмехнулся Яров. – Так что завтра я намерен это исправить.