— Но давайте вернемся к Франции после этой войны, — продолжил Петр, — а о большевиках поговорим когда перейдем к внутренним опасностями.

— Давайте, — согласился генерал. Ксения с восхищением следила за их беседой. Ее бабушка с улыбкой наблюдала за внучкой.

— Итак! Мировая война вызвала во Франции переход от начального патриотического подъема в тысяча девятьсот четырнадцатом года к глубокому моральному истощению из-за колоссальных людских потерь (почти полтора миллиона убитых) и разрушений, достигнув пика пессимизма в тысяча девятьсот семнадцатом году. Окопная депрессия. Огромные потери и провалы крупных наступлений начали подрывать веру в быструю победу. Солдаты («пуалю») чувствовали себя брошенными гражданским обществом. В тысяча девятьсот семнадцатом году наступил кризис доверия и мятежи. Провал наступления Нивеля привел к массовым акциям неповиновения, затронувшим почти половину французских дивизий (срок девять из ста тринадцати). Солдаты не требовали капитуляции, а выступали против бессмысленных «боен», требуя улучшения питания, регулярных отпусков и более разумной стратегии. Генерал Петен стабилизировал ситуацию, сочетая дисциплинарные меры (около пятидесяти расстрелов) с реальными реформами: улучшением быта, отдыха и ротации войск.

— А я ничего об этом не знала, — растерянно произнесла Ксения, — оказывается у них тоже был мятеж как и у нас.

— Именно так, Ксения! Но у них тоже нашлись офицеры которые навели жесткой рукой порядок и у них не было такого предательства среди элиты, как у нас. Но главное, у них не было гадящих им союзников, англичан! Говорят, на концерте Никколо Паганини в Вене, который посещал канцлер Меттерних, присутствовал российский посол Дмитрий Павлович Татищев. Татищев был известен своей любовью к искусству и роскошному образу жизни, что делало его постоянным участником подобных светских и культурных мероприятий австрийской столицы. Татищев пригласил Паганини посетить Россию, сказав, что русские очень любят музыку. Когда Меттерних, желая подколоть русского посла, или иронично отозваться об эксцентричности великого полководца, заметил, что Александр Васильевич Суворов сказал что «музыка на войне дело очень полезное, особливо барабаны!» (намекая на его суровость или странности), Татищев ответил блестящим и колким каламбуром: «Это правда, князь, но он всегда заставлял плясать под них других», — ответил Петр, — а вот по другой версии на слова австрийца Меттерниха он ответил так: «Суворов был солдат И он неплохо воевал в Альпах. Он бы воевал еще лучше, если бы не помощь наших союзников - австрийцев!» Татищев намекал на «предательство» австрийцев в Швейцарском походе тысяча семьсот девяносто девятого года, когда австрийская армия преждевременно ушла из Швейцарии до прихода Суворова, что оставило русские войска без поддержки против французов. Это действие, продиктованное венским двором, было воспринято как прямое нарушение союзнических обязательств, поставившее армию Суворова в крайне тяжелое положение, из которого он все равно блестяще вышел. Так вот, у нас в этой войне были такие же союзнички — британцы.

— Прекрасный рассказ, — одобрительно заметила бабушка Ксении.

— Спасибо, — поблагодарил ее штабс-капитан, — так я возвращаюсь опять к Франции, — Война оставила глубокий след в психике нации. Во-первых это демографическая катастрофа. Потеря шестнадцати с половиной процентов мобилизованных мужчин привела к резкому падению рождаемости и «дефициту» целого поколения. Во вторых, огромное количество инвалидов (один миллион сто тысяч человек) и разрушение экономики десяти развитых департаментов сформировали долгосрочное нежелание повторения подобного конфликта. И вот это обязательно скажется на политике Франции в последующие годы. Мой вывод: французы больше с немцами воевать не будут. Они окончательно сломались. Да, гонять по пустыням и саванам бедуинов и негров с самолетов они еще способны. А вот снова воевать с индустриальной армией это вряд ли. Он просто сдадутся.

— Но Англия, я думаю, не сдастся! — произнес дедушка Ксении.

— Первая мировая война стала для Великобритании колоссальным потрясением, которое навсегда изменило социальный, политический и культурный ландшафт страны. Период после тысяча девятьсот восемнадцатого года часто называют «концом старого мира», — ответил ему юноша, — вот основные направления, по которым война ударила сильнее всего. Во первых, по социальной структуре и по аристократии. До войны британское общество было строго иерархичным. Война перемешала классы в окопах и нанесла тяжелый удар по высшим сословиям. Он выразился в следующих явлениях:

— Упадок поместий: Налоги на наследство и нехватка рабочей силы привели к тому, что многие дворянские семьи были вынуждены продавать свои земли и родовые имения.

— Кризис прислуги: До войны работа «в услужении» была крупнейшим сектором занятости. После войны женщины предпочли работу на фабриках или в офисах, что разрушило привычный уклад жизни среднего и высшего классов.

Во вторых, это изменение роли женщин в обществе. Война стала мощным катализатором эмансипации. Пока мужчины были на фронте, женщины заняли их места на заводах, в транспорте и полиции. В тысяча девятьсот восемнадцатом году женщины получили право голоса. Это было признанием их вклада в победу. Корсеты ушли в прошлое, юбки стали короче, женщины начали курить в общественных местах и вести более независимый образ жизни.

В третьих, это демографическая катастрофа и «Потерянное поколение». Великобритания потеряла около семисот пятидесяти тысяч человек убитыми, еще более полутора миллионов вернулись инвалидами. Появилось понятие «снарядный шок» (контузия). Тысячи ветеранов страдали от посттравматического синдрома, что наложило отпечаток на семейную жизнь целого поколения. Целое поколение женщин («лишние женщины») осталось без возможности выйти замуж, так как сверстников-мужчин просто не было в живых.

В четвертых, это политический сдвиг, и рождение Лейбористов. Крах Либеральной партии. Традиционная партия власти не выдержала испытания войной и внутренними расколами. Одновременно произошел взлет Лейбористской партии. Укрепление профсоюзов и расширение избирательных прав для рабочего класса сделали лейбористов главной силой, представляющей интересы трудящихся.

В пятых, это экономический упадок Империи. Хотя Британия вышла победителем, она потеряла статус мирового финансового центра, уступив его США. Страна превратилась из крупнейшего кредитора в крупного должника. Участие доминионов (Канады, Австралии, Индии) в войне породило у них требования большей автономии, что в итоге привело к созданию Британского Содружества.

То есть, как и во Франции, именно ужас Первой мировой войны сформировал в британском обществе тот уровень пацифизма, который позволит позже допустить возрождение Германии. Люди настолько не хотели повторения бойни, что готовы были идти на любые уступки. Именно поэтому, для решения задач по разрушению нашей страны, они будут воевать чужими руками. И я думаю, что это будет объединённая Германией Европа. А сами англичане надеются отсидеться на своих островах! — закончил свою речь юноша.

— А Вы, Петр, уверены, что германцы дадут им эту возможность? — усомнился генерал.

— Уверен! — убежденно ответил штабс-капитан, — отношения германской элиты к Великобритании на рубеже девятнадцатого и двадцатых веков — это сложный коктейль из восхищения, зависти и соперничества. Это явление часто называют «англофилией», и оно пронизывало высшие слои общества кайзеровской Германии. В основе преклонения лежало родство правящих домов. Прусские Гогенцоллерны и британские Саксен-Кобург-Готы были тесно связаны. Так кайзер Вильгельм II был внуком королевы Виктории. Английский язык был вторым (а иногда и первым) в семье императора. Вильгельм II обожал британские морские регаты и часто носил мундир британского адмирала флота, которым очень гордился.

Кроме этого, Великобритания воспринималась как «Золотой эталон». Для немецких аристократов и крупной буржуазии Англия была воплощением успеха. Мода на английские костюмы, скачки, охоту на лис и клубы джентльменов. Либерально-консервативное устройство Британии казалось многим немецким интеллектуалам идеальным балансом между монархией и демократией. Британия была «мастерской мира». Немецкие промышленники одновременно копировали британские методы и стремились их превзойти.

Немаловажен был и психологический парадокс, а именно комплекс неполноценности. Историки часто описывают чувства немецкой элиты как «ненависть, рожденную из любви». К этому относились: восхищение мощью Royal Navy и маниакальное желание построить такой же, зависть к британским колониям («Место под солнцем», ощущение собственной «грубости» на фоне британской утонченности. Вильгельм II страстно желал признания со стороны своей британской родни. Когда его не принимали всерьез, это вызывало вспышки гнева, которые превращались в агрессивную внешнюю политику.

Нельзя сбрасывать с весов и генетическая общность и «Англо-германский союз». Среди элит была популярна идея пангерманизма. Считалось, что немцы и англичане — это две ветви одной «германской расы», которые должны вместе править миром: Британия — на море, а Германия — на суше. Многие в Берлине до последнего момента (вплоть до августа тысяча девятьсот четырнадцатого года) не верили, что «кузены» англичане вступят в войну на стороне Франции и России.

В итоге, преклонение немецкой элиты перед Англией оказалось трагическим. Оно породило соревнование, которое в итоге привело к Первой мировой войне. Германия так сильно хотела быть «как Британия», что в попытках доказать свое равенство разрушила старый европейский порядок. И это никуда не делось! Думаю, что кто бы не пришел к власти в Германии, он будет преклоняться перед Британией и все время надеяться на примирение с ними.

— Но это же будет война на два фронта, чего призывал не допускать ни при каких условиях их канцлер Отто фон Бисмарк, — возразил генерал, — что и привело к поражению Германии в последней войне.

— Совершенно верно, — кивнул юноша, — Главным сторонником избегания войны на два фронта в немецкой истории был «железный канцлер» Отто фон Бисмарк. Его опасения и предупреждения легли в основу немецкой дипломатии конца девятнадцатого века. После объединения Германии в тысяча восемьсот семьдесят первом году он считал кошмаром возможность союза Франции и России («le cauchemar des coalitions»). Бисмарк предупреждал, что Германия не выдержит одновременной борьбы на западе и востоке, и строил сложную систему союзов (например, «Союз трёх императоров»), чтобы изолировать Францию и сохранять дружбу с Россией. Так же, начальник Генерального штаба Хельмут фон Мольтке (Старший) разделял опасения Бисмарка. В своих меморандумах он указывал, что в случае войны на два фронта Германия не сможет добиться быстрой победы и должна будет перейти к стратегической обороне, надеясь на дипломатическое решение. Ну и Альфред фон Шлиффен: Хотя он и разработал знаменитый «план Шлиффена», сама суть этого плана заключалась именно в поиске способа избежать затяжной войны на два фронта путем молниеносного разгрома Франции до того, как Россия успеет провести мобилизацию.

— Вот видите сами! — воскликнул генерал.

— Тем не менее, В начале двадцатого века, игнорируя заветы Бисмарка, немецкое руководство (Вильгельм II) допустило образование Антанты, что привело к реализации именно этого сценария! — ответил Петр, — и я не вижу оснований, что этого не будет снова. Я думаю, что после того, как новая Германия захватит Европу, она не нападет, а будет только изображать свою войну с Англией.

— Почему? — спросила Ксения.

— По многим причинам. Это и мощный британский флот, который не пустит морской десант Германии на острова. И отсутствие у Германии специализированных судов для высадки войск. Я считаю, что они с англичанами договорятся, чтобы германская армия двинулась на Восток. Немцы будут надеяться разгромить и покорить нашу страну, чтобы потом разобраться с Англией. А британцы будут надеяться, что германцы и мы так измотаем друг друга в этой бойне, что потом они, англичане, подчинят обе ослабевшие страны себе! — улыбнулся ей одноклассник, — но ясно одно! Война будет обязательно! И мы должны быть к этому готовы.

— Ну мы тоже не спим, — улыбнулся начальник Генерального Штаба, — готовимся!

— Ту очень важно к чему готовиться! — усмехнулся юноша, — Никколо Макиавелли в его трудах о военном искусстве еще в шестнадцатом предупреждал об опасности слепого следования старым тактикам при изменении условий. Иными словами, генералы всегда готовятся к прошедшей войне.

— Что Вы, Петр, имеете ввиду? — нахмурился дедушка Ксении.

— Суть выражения в том, что военное руководство часто строит стратегию и тактику, опираясь на опыт предыдущего конфликта, который они выиграли (или проиграли). Они закупают то же оружие и обучают солдат тем же маневрам, не замечая, что технологии и условия мира изменились, — пояснил юноша, — Почему так происходит? Из-за инерция мышления. Ведь легче доверять тому, что уже сработало один раз, чем рисковать с новыми, непроверенными идеями. Психологический комфорт. ведь прошлый успех создает иллюзию безопасности. Ну и конечно, бюрократия. Огромные государственные и военные машины меняются очень медленно.

— Петя, а примеры ты можешь привести? — спросила Ксения.

— Конечно! Вот возьмем прошедшую войну. Генералы ждали красивых кавалерийских атак и маневров (как в девятнадцатом веке). А появились пулеметы и колючая проволока. Война стала позиционной («окопной») и затянулась на годы! — пояснил ее однокурсник.

— Жаль нельзя привести пример нынешней СВО! — вздохнул Голос, — вот где это выражение проявилось в полной мере! Кто мог предвидеть, что дроны полностью исключат возможность наступления в колоннах и большими сконцентрированными силами, как во время Великой Отечественной Войны?

— Да это верно! — согласился Сергей, — слушай, а может нам предложить развитие дронов? Мы тогда бы эти танковые группы немцев разделали под орех!

— Предложить-то, конечно, можно! Даже и двигатели для дронов сделать, бензиновые. А вот где взять такие электрические батареи? Мощные и компактные? Это же целый отдел индустрии! — отозвался Голос, — дроны не появились массово раньше из-за отсутствия компактных источников энергии, легких материалов, точных гироскопов и дешевой электроники, необходимых для управления полетом. Хотя примитивные БПЛА существовали с Первой мировой войны, их широкое распространение стало возможным только с развитием мобильных технологий (смартфонов), мощных литий-ионных аккумуляторов и малогабаритных моторов в двухтысячные годы. Основные причины задержки. Отсутствие энергоемких аккумуляторов. Для длительного полета требовались легкие, но мощные источники питания, которые появились лишь благодаря индустрии мобильных телефонов. Сложность управления (стабилизации). До эпохи микропроцессоров удержание квадрокоптера в воздухе требовало от пилота невозможной реакции, а автоматика была слишком тяжелой. Отсутствие точной навигации и связи: GPS, компактные FPV-камеры и надежные каналы радиосвязи появились относительно недавно. Двигатели: До изобретения современных неодимовых магнитов электрические двигатели были слишком слабыми, чтобы поднять полезную нагрузку. Технологии, необходимые для современных дронов, сошлись только к середине двухтысячных — началу две тысячи десятых годов, что сделало их доступными, управляемыми и полезными!

— Но об этом нужно обязательно будет подумать! — не сдался Сергей, — зачем нам сейчас готовиться ко Второй Мировой, когда мы можем опередить время!

— Больно ты шустрый! — усмехнулся его собеседник, — мы еще с пенициллином не разобрались, а ты уже за дроны хочешь взяться! Смотри, не надорвись!