Масштаб вашей личности определяется величиной проблемы, которая способна вас вывести из себя© Зигмунд Фрейд

— Лера-

Влюблённый человек — это диагноз, не иначе. Это безумства и глупости, которые творишь само по себе не задумываясь... И как только Леська не замечает в двух из двоих домочадцев тех, у кого друг от друга ощутимо поехала крыша?

— Пожалуйста, выспись, Лера, — настоятельно рекомендует Вадим, доставив меня до своего дома. — Завтра сложный день.

— То есть душ ночью у нас отменяется? — тихо смеюсь при взгляде на него, а сама без касаний ласкаю глазами нежно и мягко. В салоне темно. Фары он уже выключил. — И кабинет...

— Тоже, — констатирует Громов. — Мне надо поработать. Тебе — качественно отдохнуть.

— Угу, — вздыхаю, не скрывая морального спада. — Пошли, а то Леська может, что заподозрить. Мало ли с какого окна за тобой привыкла подглядывать?

— Моя дочь — эгоистка, — горько усмехается он. — Она не замечает ничего, кроме себя и своих интересов. Я попадаю в них только в случае чего-то сверхнужного.

— И всё же..., — шепчу тихо, а сама уже дёргаю ручку двери.

— Завтра, — стойко подтверждает Вадим. И будто физически останавливает мою ногу в воздухе, не позволяя без паузы покинуть салон: — А сегодня, я буду скучать по тебе, Тихоня.

— Я тоже, — обещаю ему зажмуриваясь. С трудом сдерживаюсь от широкой улыбки и разрезаю холодный воздух макушкой, быстро покидая салон.

Шаг. Два...Десять.

Дверь. Ботинки. И бегом вверх по лестнице, пока не сработал внутренний магнит, отрубающий силу воли. Активирующий безудержное желание прижаться к крепкой мужской груди.

— Лерка, приве-е-е-ет, — прыгает подруга на мою постель, едва успеваю зайти в закреплённую за мной спальню. Лениво разваливается звёздочкой. Тянет губы в блаженной улыбке. — День охрененный, прикинь? Зачёт сдала и с таким классным старшекурсником познакомилась, мм...

— Рада за тебя. Правда, — чмокаю её в щеку и устала падаю рядом.

Так и лежим, как в детстве, пялясь в потолок. Медленно болтаем обо всём на свете и ни о чём конкретно не говорим. Трепем языками, пока Олеся Вадимовна не выдаёт очередную гениальную идею:

— А я буду спать сегодня у тебя, Тихая! Заражу тебя ночью своим везением, и ты завтра сдашь! Ну и я, тоже, естественно!

— А вечером отметим? — поворачиваюсь к ней, надеясь, что улыбка остаётся приклеенной. — Посидим на задней веранде под бутылку вина..., — задаю ритм грядущему, не желая ассоциировать грядущий вечер с чем-то глобальным и шумным. — Посидим..., — едва не выпаливаю в продолжение — «по-семейному тихо»...

— Типа гриль развести и под пледами в креслах вечером комаров покормить? — хмыкает Леська. — Под мяско или рыбку с бокальчиком красного..., — рассуждает уже более оптимистично. — Ну, ок. Давай, Лер. Только я поздно буду и уставшая в хлам. Надо папу напрячь, чтобы всё подготовил как надо. Это прям его тема.

Отмалчиваюсь, внутренне улыбаясь. Может, всё ещё и получится...

Ужин. Глаза в стол. И молчание, соблюдая приличия.

Одна ванная на двоих с подругой. Чистка зубов в пижамах, как в былые времена, когда закатывали подобные домашние вечеринки.

Одна постель, одно одеяло, две подушки. И разговоры с выключенным светом. Как прежде: о далёком и важном, о каких-то глобальных местах; об эфемерном обобщённом будущем; и даже о детях... Прям зашли, так зашли! Ладно хоть внуков заранее ещё не назвали в своих же фантазиях!

Только, знала бы подруга, с кем я это всё ассоциирую — разговаривала бы порядком иначе.

Утро. Завтрак. Молчаливый взгляд Вадима, прошибающий до мурашек. Лёгкий мандраж на кончиках пальцев.

— Сдашь! Не психуй! — мотивирует Леська. — А, нет? — издевается звучным смешком. — Замуж пойдёшь без прав, а только с кучей обязанностей!

— Я успею пересдать, если что..., — хмурюсь, впервые раскрывая рот за весь приём пищи.

— Уу, — смеётся она, подскакивая на месте. — Поверь мне, Тёма быстрее окольцует! Давай на выход. Бегом! Иначе я тебя завести не успею, а потом и сама опоздаю!

Вадим предлагает свою помощь в виде альтернативы, но Леська уже тянет меня за руку, отмахиваясь тем, что он забирает меня после и готовит ужин, название которому пока ещё не придумано.

Чевствует ли он победу или поражение? Боже... Пережить бы, а...?!

Шнурую ботинки у выхода. Привычно иду на сдачу экзамена, не особо-то и красуясь: рубашка, топ в обтяг, джинсы, кеды. Не стараюсь выделяться из толпы и как-то особо отсвечивать. Серединка на половинку.

Боковым слежу за подругой. Капается со своей парой обуви. Спешит, хмурится.

Поднимаю взгляд на Громова, прикладываю два сжатых пальца к своим губам, пока не видит наследница. Средний и указательный в сцепке. Едва отгибаю их от губ и тихо дую, в виде воздушного поцелуя. Принимает таким же жестом, касаясь своего рта двумя прямыми пальцами при согнутых остальных.

Душа ликует. Глаза смеются. Люблю, если не сказать больше...

— Зависла? — выдёргивает подруга в реальность. — Время, Тихая! Время! Документы взяла? Справку, оплату пошлины, паспорт, фотки?

— Да, мой Капитан, — улыбаюсь, смеясь. — Вообще-то, я тебя старше, так что…!

— Ой-ой, — канючит Леська. — Бегом! Пока, пап! — бросает уже за порогом, и я улавливаю тёплый ответ Вадима, а его дочь уже проставила галочку и несётся вперёд к своим новым свершениям.

Машу рукой за спиной, стараясь не привлекать чужого внимания, и замыкаю дверь, направляясь к розовому автомобилю.

— Гоу-гоу-гоу! — поторапливает мои шаги Олеся Вадимовна за водитеской дверью с опущенным стеклом.

Смеюсь и огибаю свою сторону, начиная этот день с приятного позитива. Прыгаю в машину и тут же от души обнимаю подругу, чмокая в щеку.

— Я тебя люблю, Лесён, ты же знаешь, да? — отдаляюсь от капризной мордашки.

— Не до твоих приступов нежности, Лер, — глухо фыркает Громова, газуя с места. — Предмет сложный, да и вообще... Сама знаешь.

— Всё получится, — уверяю саму себя и пристёгиваюсь, прикрывая глаза. Сердце грохочет, а уголки губ улыбаются, вспоминая Вадима. Ну, прелесть же он, а? Как ни крути. А вся эта лишняя бутафория... Побоку.

Задача, которую мы должны поставить перед собой, состоит не в том, чтобы чувствовать себя в безопасности, а в том, чтобы уметь мириться с отсутствием безопасности© Зигмунд Фрейд

— Лера-

Наши поцелуи переходят грань приличного уже в лифте высотки, на пути к двери квартиры подруги. И ни одного из нас уже не колышет: работают ли здесь камеры, пишет ли звук?

Узкая стальная кабина скользит вверх слишком медленно, а желание в груди вспыхивает от единой искры — неминуемо быстро.

Мои пальцы давно вдавлены в шею Вадима. Пересчитывают крепкие позвонки поверх галстука. Давят на затылок. Фиксируют скачки пульса.

Руки Громова также бесконечно давно покоятся под моей спиной. Дистанцируют от стены стопкой плотных картонных пакетов. Вдавливают корпус моего тела в широкую грудину, не оставляя между телами и сантиметра зазора, помимо слоёв ткани, способствующих мягкому трению.

Характерный металлический скрип. Мои влажные губы ощущают холод быстрее, чем до мозга доходит осознание посыла: приехали, пора на выход; Громов отдалился.

Напрягаю челюсть. Поджимаю губы. Прячу обе внутрь и разогреваю их трением друг об друга.

Вадим держится строго, хотя грудная клетка визуально сбоит. Лёгким объятием поверх поясницы, молча выводит меня из лифта на пустую лестничную клетку. Смыкает все тканые ручки пакетов в одном кулаке, и вспарывает дверной замок блестящим длинным ключом, заставляя моё сердце нервно дёргаться и трепетать от неугодного ожидания.

— Разбирай, Тихоня, — заявляет мне Громов, замкнув нас в желанном пространстве.

Выставляет в мою сторону плотный набор фирменных пакетов, но первое зачем тянусь — так это вновь за его поцелуем. К губам. Только ещё более бесстыдно и страстно, чем в лифте. Потому что заслужила. Потому что сдала, среди немногих счастливцев. Ведь у меня был лучший учитель и лучшая мотивация. Потому что...

Слегка оттягиваю на себя его нижнюю губу и прикусываю кожу постанывая. От удовольствия. От вседозволенности. От отсутствия чужого контроля над ситуацией.

Пальчиками еложу по мужским шершавым щекам. Кожу накалываю дневной, ещё даже незаметной щетиной. И кайфую от этих иголок сквозь пальцы. От ощущений, что расходятся волнами под кожу. Разлетаются в каждую клеточку по ручейкам в виде мелких сосудов.

Целую, мурлычу, уходя вибрацией в настоящее эхо. Проникаю звуками в мужское горло. Воздухом напрямую бью в его широкие лёгкие. Отбиваю барабанную дробь сердечным ритмом на чужом языке.

Ласкаю, озвучивая Вадиму без слов глубоко созревшую истину: я соскучилась. Очень.

Я старалась только ради него.

Громов это осознал. Понял. Принял. Прочувствовал.

— Беги, Лер, — настаивает смешком, отдаляясь в сторону. — Время нам с тобой пока далеко не союзник.

Забираю пакеты, заглядывая в один из ближних.

— Туфли? — игриво приподнимаю вверх бровь.

А после нахожу в другом пакете ещё и полупрозрачное бельё. В третьем, вовсе, лежит что-то нежнейшее: чёрное и шёлковое, не поддающееся быстрому анализу. Из этого материала может быть выполнено всё что угодно.

Однако важен далеко не фасон вещи, а ощущение, которое она вызывает, прикасаясь к коже. Эта ткань ласкает подушечки пальцев нежнее самого нежного. Выглядит вычурно дорогой. Скользит по коже, будто смазана слоем расплавленного воска или необычного масла. Буквально гладит и убеждает в каждом прикосновении, что станет ощущаться таким невесомым и естественным, как вторая кожа. А сниматься с тела как самое сладкое и волнующее, что приходилось ощущать в жизни.

— Туфли, — подтверждает Громов. — Или ты собралась танцевать в кедах, Тихоня? — подтрунивает надо мной, отсылая жестом в сторону комнаты. — Иди. Ты же хотела. Извини, без цветов. Но, в следующий раз..., — обещает, уверяя, что в следующий так обязательно.

— Я люблю чайные розы, — улыбаюсь одним только голосом и спешу выполнить наказ в виде переодевания.

Скрываюсь за поворотом, шествуя к широкой постели.

Достаю шёлк. Раскладываю по покрывалу платье-ночнушку на тонких бретелях. Смотрю. Любуюсь игрой блеска на материале, пока аккуратно стягиваю свою с себя одежду и рядышком стопочкой складываю.

Бельё ложится на грудь тёмной прозрачной сеткой, подчёркивающей изгибы.

Оно расшито мелким приятным рисунком и ощущается на коже невидимым и невесомым.

Платье покрывает его, игриво пропечатывая рельеф. Будто намекая незримо: решись открыть, прикоснись...

Туфли, как финальный штрих, увеличивают подъём стопы тонким каблуком. Визуально стройнят, напрягают мышцы и вытягивают ноги. Завершают образ, притягивая обзор к острым коленям, над которыми мягко кружится подол невесомого шелкового изделия.

Распускаю волосы из хвоста. Смотрю на своё отражение в мозаике из сотни мелких зеркал. Зачёсываю пальцами локоны на одну сторону. Визуально оголяю шею, будто созданную в этой картинке для поцелуев. Быстро закрепляю этот эффект, заплетая волосы в пушистую косу. Фиксирую резинкой верх на одной стороне, а две трети длины оставляю распущенными.

— Тук-тук..., — слышится от прохода мужским мягким смешком, переходящим в глухой долгий выдох.

— Нравится?

— Больше чем, — выдыхает Громов, прочищая горло. — Ошеломляет.

Ступаю, вперёд совершая первой этот значимый шаг. Улыбаюсь, настаивая:

— Покружишь...?

И он кружит, крепко прижимая ладонь к моей напряжённой спине. Ведёт в чёткие движения ноги и кружит реальность сознания. Обнимает и гладит одновременно, не нуждаясь для ритма в наличии музыки. Её нет, но при этом мелодия есть. Ноты заменяет стук двух сердец, чеканка набоек по полу и хаотичность дыхания.

В какой-то момент тонкая лямка под пальцами Вадима начинает плавно ползти по моему плечу. В другой — ладонь скользит по бедру, задирая вверх платье.

Тону в ощущениях, спорно понимая, когда он успел скинуть в сторону пиджак, а когда, между поцелуями и поглаживаниями я сверху донизу расстегнула его рубашку. Этот водоворот избавления от одежды не заметить и не унять. Он, между нами, как нечто составляющее, необходимое и неизбежное.

Звуки замеряют слова. Нежность глушит громче любых признаний. В какой момент мы оба оказываемся на постели? Теряюсь с ответом. Не помню. Не знаю.

Одежды нет на обоих. Это бесстыдство и красоту момента фиксируют зеркала. Но я, как и хотелось до этого, опускаю взгляд ниже и своим вскруженным, ушатанным сознанием пытаюсь застопориться на единственно важном — его глазах.

Хочу запомнить их выражение в момент, когда Громов во мне. Хочу попытаться зафиксировать в памяти момент его оргазма.

Он испепеляет собой. Вспарывает своими толчками моё нутро. Разрушает. Оседает так глубоко на всех незримых слоях, как раньше никого никогда не впускала. Выворачивает всю мою душу до стонов, до криков, которые физически нельзя контролировать. Иначе они разорвут тебя в клочья. Сначала внутри, после снаружи.

Пытаюсь якориться на остатках сознания. Пытаюсь удержаться и смотреть, не закрывая глаза..., но что-то не даёт, мешает и вспарывает сердце иной дозой эмоций. Закрывает обзор густой пеленой от резкого осознания и испуга, который вызывает чужое присутствие.

— Паш, а ты говорил, что Хоум-видео — это неинтересно! Смотри-ка, насколько всё весело, мм? Включи-ка свет, а то у меня руки порядком заняты и кадр собьётся!

Отшатываюсь назад. Вернее, под быстрым рывком Вадима буквально слетаю с члена отца подруги на глазах его дочери. Судорожно хватаюсь пальцами за покрывало, которое набрасывает на меня Громов.

— Лесь, прекрати, — давит он тихо, но грозно, но она будто не слышит, продолжая снимать и иронично комментировать происходящее.

— Уу-у, да у нас здесь ещё и ролевые, помимо стонов и криков, на зависть соседям по всему стояку! А чё окно не открыли, мм? Так бы этот спектакль оценили куда больше зрителей.

Вадим поднимается с постели, быстро надёргивая на себя брюки. Что-то говорит дочери, но я за безумной долбёжкой в висках не различаю слов, улавливая лишь интонацию, часть жестов и мимику.

Сжимаю пальцы в приступе паники, даже не понимая сразу, что Леська не устраивает истерику, как прежде. Она не орёт! Разговаривает холодом. Диктует условия с видом прожжённого шантажиста. А высокий, незнакомый мне парень, с которым она пришла, молча наблюдает за всем, облокотившись о косяк проёма.

В очередной момент телефон вылетает из её рук и с грохотом падает на пол. Вадим дёргается за ним резче, чем дочь. Сжимает аппарат в кулаке, оказывается, в два шага у окна, и ещё в пару движений выбрасывает его на улицу.

— Она мне нужна, понимаешь? — долетает до меня щемяще-болезненным выпадом.

Леська замирает. Часто моргает, а потом начинает смеяться. Заразительно так. Чисто. Хоть само́й впору истерично растягивай губы в широкой улыбке.

От знакомого звука морально чуть отпускает, но физический ступор продолжает сковывать пальцы, поверх моего укрытия.

Олеся Вадимовна пододвигает к себе стул. Седлает его поперёк, используя спинку, как подставку для рук, и заявляет с иронией:

— Расточительно, пап. И чем только Тихая мужской пол так берёт, а? Один за её лживую невинность на свадьбу раскошелился и землю рыть носом готов; ты, ради страстного перепихона, на покупку нового флагмана подлетел. Кстати, в облаке всё осталось, так что считай зря потратился. Да и Лерка не стоит, судя по тому, как она поступает с тем же Тёмой!

— Лесён..., — прошу, ощутимо кусая в кровь губы. Металлический приступ взрывает рецепторы, а разрозненные слова кажутся месивом, сбившимся воедино. — Я твоего отца давно...

— Заткнулась бы, а?! — пресекает она мою дальнейшую речь своей злостью. — Хватит строить из себя невинность! Тебе ли не знать, Лер, что самые худшие враги получаются из бывших друзей? Или плохо на курсе учили?

— Чего ты хочешь, Лесь? — присаживается Громов на край сбитой постели, визуально отгораживая меня от подруги стеной.

Торс голый. Грудина вздымается высоко и чётко под вдохами, а потом резко падает, выпуская сгустившийся воздух. Голос звучит не родным. Наполовину включает начальника, на вторую...

— Хочу невозможного, пап, — саркастично выводит подруга. — Чтобы люди говорили правду тем, кого любят. Я же говорю, а...? Так какого хрена это не работает в обратку? Вы оба — предатели.

— И? — уточняет он кратко, но ёмко.

— И..., — вторит она отцу иным тоном. — Крах одного, неминуемое начало другому, так? Это видео, уже завтра, взорвёт все доступные мне чаты и уничтожит вас обоих, так же основательно и бесповоротно, как ты уничтожил нашу семью. Или...

Пауза накаляет воздух, а Леська встаёт и привычно хихикает, будто озвучивает весёлую шутку. Вот только глаза горят ненавистью и откровенным презрением.

— Или она примет удар на себя и сохранит твоё доброе имя. Ведь, как уверяют классики: сучка не захочет, да...?

Разворачивается на пятках, бросая парню команду:

— На выход, Паш. Шоу окончено. Сегодня ночую у тебя, да? Походу, пока не свалю к маме придётся бомжевать по друзьям вне дома.