Сама по себе любовь — как страдание, лишение — снижает чувство собственной значимости, но взаимная любовь, обладание любимым объектом снова его повышает© Зигмунд Фрейд
— Лера-
Спустя часы я уже растягиваю имя Вадима в сладком стоне, едва не срывая голос в стенах квартиры подруги. Сминаю короткие волосы в своём кулаке и вжимаюсь промежностью в его жадный рот.
К моей взмокшей спине прилегает прохладный стеклопакет. Ноги разведены вширь по шершавому подоконнику. Колени свисают с мужских плеч. Пятки упираются в крепкую спину.
Стону от удовольствия и чрезмерного возбуждения.
Мы вроде и находимся высоко, окна выходят во двор на теневую сторону. Напротив нет высотных домов, поэтому никто не сможет увидеть моё нагое тело, развратную позу, Вадима... «без галстука»...
Но эти распахнутые шторы и прозрачный стеклопакет, отделяющий мою спину от пропасти — дарят такое ощущение, будто за нами неизменно подглядывают. О нас знают. Все.
И это не пугает, не бесит — это заводит! Заводит так, что я стону в полный голос, не скрывая эмоций, не задумываясь о том, что слышат соседи. Пронзаю Вадима своими вибрациями. Хаотично скольжу свободной рукой по своей шее, груди: ласкаю собственное тело, находясь на пике разрядки; кусаю губы; кричу его имя, когда в очередной волне накрывает чем-то прямо очень-очень прекрасным и опьянённым взглядом выхватываю моменты, когда Громов снизу мне улыбается.
— Ты сумасшедший, Вадим, — смеюсь, прикрывая глаза рукой.
Прогоняю сквозь себя весь спектр эмоций, что вызывает его присутствие рядом и не могу представить подобного урагана, тайфуна, цунами с кем-то другим. Тёма? Мысли о нём сейчас не задерживаются рядом…
Грудь до сих пор подпрыгивает от выворачивающих спазмов. Живот проваливается под рёбра. Сердце стучит не в себя, а душа сладко стонет и укрывает Громова моей тёплой любовью.
Спина и затылок упёрты в окно, пальцы сошлись на краю подоконника, а меня всё равно штормит и качает. Кожа покрыта мурашками по влажному слою прохладной испарины.
Руки Вадима уверенно удерживают меня от падения. Крепко обхватывают ноги, пока его губы продолжают унимать дрожь в моём теле мягко, нежно зацеловывая внутреннюю часть трепещущих бёдер.
— Понравилось? — шепчет он, отбивая слоги о мою возбуждённую кожу.
— Угу, — тяну улыбку так, что скулы сводит от напряжения. — И окно... Ощущение... Когда плевать на всех.
— Запомни, — настаивает Громов. Без ощутимого напора, а всё же давит на психику. — Хочу сделать тебя своей. Полностью, Лер. При всех. Когда не задумываясь держишь за руку, целуешь или показательно закрепляешь ладонь на твоей талии, поверх элегантного платья.
— Звучит, как..., — «предложение», дополняю мысленно, сама не понимая: пугает ли это или приводит в дичайший восторг. Адреналин шкалит в крови. И гормональному сбою плевать на причины. Она одна — Громов. Дальнейшие разглагольствования бессмысленны. — Я только не уверена, что смогу соответствовать..., — врубаю самокритику на полную мощь, меняя перед глазами картинки.
Да, пора вылезать из брони оверсайза, но...
— Ты уже, Лерочка, — уверяет он таким тоном, что повторно подталкивает меня к вратам личного Рая. — По всем из заявленных параметров..., — дополняет Громов, или это мне уже, кажется...
Забирает на руки моё обмякшее тело и несёт на постель. Усталую, выжатую морально, но всё ещё жаждущую его, как подпитку. На ментальном. На физическом уровне. Внутри и снаружи. Пробуждает желание: просто вцепиться за него руками, ногами и не отпускать, уверяя себя, что «мы» — это уже что-то отчасти понятное. На доступном языке, на возможном...
— Завтра. После экзамена, да...? — прошу Вадима о последней отсрочке. Или же сама назначаю дату и время, когда оборвётся нить нашей общей гильотины и острое лезвие с треском, болью и кровью отсечёт лишнее.
Тянуть дальше — паршивая идея. Я спалюсь не словами, так действиями.
Вот, только, заявить Леське обо всём сегодня — однозначно провалить мою сдачу экзамена завтра. И не то чтобы я так радела за получение прав... Просто привыкла доводить начатое до конца. В этот «комплекс отличницы» до недавнего времени не вписывался только Громов... Со всем остальным по жизни я упорно справлялась куда быстрее и проще.
А Леська... Судя по тому, как её привалило от слов отца о наличии потенциальной возлюбленной... При упоминании им моего имени — подругу и вовсе закоротит не по-детски! Какая тут нафиг сдача экзамена, а?
Да у меня от её истерик внутреннее душесотрясение таких баллов, что впору реально задуматься о смене факультета и выборе новой профессии! Если нормальные люди способны на такие показательные выступления, то что говорить про тех, кто психологически нестабилен?
— Организую примирительный ужин. Леська будет уставшая, поздно закончит, — проговаривает мне Громов, закрывая собой белый свет.
Я аж нервно вздрагиваю и смеюсь, представляя эту затею. Чтобы у подруги не осталось сил на отстаивание своего мнения — нонсенс!
А он лезет к моим своими губами и подтягивает за собой одеяло. Накрывает нас сверху, прячет от вездесущих зеркал под тёплым и плотным навесом.
— Замёрзла, маленькая, — комментирует Громов свой шаг. Нежно целует. — Сейчас согрею.
— Согрей, — улыбаюсь в моменте голосом, позволяю уместиться мужским бёдрам между моих ног. Обвиваю любимого мужчину руками. Вжимаюсь грудью, ощущая его учащённое сердцебиение. Наивно предполагаю, что и моё стучит в такт. — Благодаря тебе мне зачли часы? — уточняю в темноте мысль, настигшую озарением.
— Благодаря, — вторит Вадим, щекотя дыханием мою шею и потираясь головкой члена у влажного входа. — Я имею некий вес в этом городе, Лер, — объясняет, будто не знаю.
— И репутацию..., — выдыхаю, представляя всё то, что ставлю под удар своим появлением в его жизни.
— И её тоже-е, — стонет Громов, туго проникая в меня. — Имею.
Зажмуриваюсь, ожидая порцию сладостной боли, но вместо неё мышцы обкладывает другими иголками. Он настолько плавно механично растягивает меня, что с каждой миллисекундой хочется только сильнее и глубже. Не сдерживаюсь. Сообщаю об этом животными звуками, вылетающими из горла.
Тело уже само по себе подстраивается под него. Обнимает и ласкает изнутри. Не жалеет смазки. Сжимается, вокруг идеально обтекаемой формы мужского достоинства. Вибрирует.
Громов пульсирует во мне. В такт толчкам.
Я ощущаю каждый из них. Принимаю и разношу по всему телу, как эхо. Отдаю ему обратно, касаясь кожи кончиками пальцев. Пробиваю статикой, собравшейся на губах. Увеличиваю заряд кратно и бью в его рот, покрытый слоем слюны.
Стону. Прямо в глотку. Улыбаюсь под его губами. И люблю. Ни за что-то. А потому что... Ведь… Я ради него — всё. Это куда больше слов. Не объяснить. Необходимо просто однажды прочувствовать.
Под одеялом становится настолько душно, что в какой-то момент я просто сдёргиваю его с головы отца подруги. И дышу, отрываясь от поцелуя.
Жадно. Много. Глубоко. Рьяно.
И кричу, только не от боли или удовольствия, а от досады. Потому что Вадим останавливается, когда где-то внутри меня замыкает, совсем рядом с моментом, когда вообще уже не получается ни о чём думать.
— Согрелась? — уточняет в ехидном прищуре. Бью ладонью по его плечу вместо ответа. Не сильным ударом, но протестующим. — Да погоди ты, Лер, — смеётся Вадим, переворачивая меня так, что полностью и не выходит. — Хочу, чтобы ты увидела и запомнила...
— Что...? — сбито дышу, медленно выпрямляясь над ним.
Колени упираются в матрас. Руки в его рёбра. Ноги разведены, а член во мне до упора. Смотрю вперёд на сотни зеркал, складывающихся мозаикой в одно притягательно и нереально пошлое отражение.
— Хочу, чтобы увидела, что сводит меня с ума, — гортанно шепчет Вадим. — Как ты кончаешь, Лера, — тянет руку вперёд, размазывая пальцами лишнюю смазку по клитору. Повторяя более хрипло и грубо. — Как ты кончаешь, когда внутри тебя я.
Он начинает двигаться, подкидывая вверх мои ягодицы; мужские пальцы продолжают ритмично кружить вокруг самой чувствительной точки, и я уже теряюсь в словах, которые зреют в ответ и рассыпаются на выдохе в звуки.
А зеркала отражают безумие: мой опьянённый взгляд, горящие глаза с большими зрачками и плавающим фокусом, пылающие щёки, открытый рот, вздрагивающий губы и грудь, подпрыгивающую при каждом движении.
Вадим что-то шепчет. Я различаю только обрывки, улавливая в отголоске фраз ласкающее душу: любимая.
И между нами появляется очередной стоп-кран, с сорванными пломбами…
Смотрю и не вижу. Запоминаю не глядя. Буквально отпечатываю негатив на подкорке, выбивая этот момент в своей памяти: я, Вадим, зеркала и вечность, в одном моменте.
Стону, выгибаюсь. Руки Громова держат так, что не соскочить при желании. А его лицо отражает реальную бурю, которую он укрощает неимоверным контролем, напряжением, отдаляя свой пик и позволяя насытиться мне в полной мере. Смеюсь и плачу, даже не пытаясь размазывать по щекам слёзы. Рассыпаюсь на атомы, и единственное, что обещаю себе чисто и ясно: в следующий раз здесь я буду смотреть на него; я буду падать с высоты в эту бездну, искать дно, границы и открывать неизведанное.
— Люблю, — шепчу одними губами, невольно прикрывая глаза. Веки от усталости будто налиты свинцом.
Не считываю визуально его ответ, но знаю его и чувствую. Он меня крепко и страстно. На последних остатках контроля.