Масса — это послушное стадо, не могущее жить без властелина. В ней настолько сильна жажда повиновения, что она инстинктивно покоряется тому, кто объявляет себя её властелином© Зигмунд Фрейд

— Лера-

— Эх, не туда мама дочку отпустила, — нервно смеюсь, разглаживая складки на платье. — Поехала сдавать один тест. Вернулась с двумя положительными.

Пытаюсь юморить, но это явно не особо выходит. В итоге просто скрашиваю возникшую паузу.

Тем временем Громов припарковался напротив родительского подъезда, но не спешит отрубать мотор. Выжидает его остывания после длительной и быстрой езды. Наблюдает за мной. Анализирует мимику.

— Ты не обязана врать про беременность, Лер, — снисходительно подытоживает Вадим. — Я вообще могу поговорить с твоими и без тебя.

— Это будет выглядеть трусостью с моей стороны, — вздыхаю, в который раз искусывая изнанку губ. Дурацкая привычка не успокаивает, а лишь, наоборот, взвинчивает мне нервы. — Какой толк что-то скрывать, если я приехала с намерением рассказать им всю правду? Так и призна́юсь, что сделала справку, потому что тянуть со свадьбой не было смысла. Если бы Леська опубликовала то видео и оно бы дошло до родителей..., — вновь кусаю губы, дополняя ещё более нервно. — Вадим, а если оно уже и везде разошлось? Меня же папа... Не за тебя, — оправдываю свои ощущения фактами. — А за сам факт наличия позорного контента в сети...

Громов не спорит, не протестует. Он крепко сжимает своими пальцами мою ладонь, а после отпускает мою руку с кольцом, чтобы я могла перехватить ей телефон, который забираю с панели своей левой.

— Двадцать восемь пропущенных. Резонно, да? — дёргаю бровями, осматривая экран.

Фата откинута с моего лица на затылок. Обзору ничего не мешает. Набираю самого пробивного из абонентов и слегка отдаляю трубку от уха, морально готовясь услышать в ответ оскорбления, крики. Перевожу взгляд на Вадима — напряжён тоже до чёртиков — переключаю звуковой режим на динамик и отправляю ему поцелуй одними губами.

— Привет, — здороваюсь сухо с бывшим избранником, завидев первые прошедшие секунды на тёмном экране.

— Привет-привет, — выдыхает Тёма в ответ со злорадством, будто делая мне одолжение в поднятии трубки.

Хмурюсь, не находя в этом ничего общего с прежним другом: ни тебе в обращении «малыш», «любимая» или прочих дурацких нежностей. Понимаю — обиделся за игнор, но здесь им всё же правит иное.

— Тём, приходи к моим. Я приехала, — сообщаю на выдохе, сама не понимая: прошу об услуге или ставлю его перед фактом? Но носок ноги так и заходится в нервном тике. Дёргается сам по себе, привлекая внимание Громова. И находит успокоение только в тепле его пальцев, накрывающих по бедру мою нестабильную ногу.

Киваю ему тихо в знак благодарности за поддержку.

— Лучше ты дуй к моим, — усмехается Тёмыч, непривычно вытягивая в хриплый гул все согласные. — У мамы к тебе есть вопросы.

— Тём, ты пьяный что ли? — озаряет меня шальной, но спорной догадкой. Никогда не видела его невменяемым. Сомневалась, что вообще такое возможно…

Переглядываюсь с Вадимом и часто моргаю, не понимая, к чему вести дальше. Да только бывший жених и тут ломает всю комбинацию, выпаливая искромётной очередью:

— А ты, Лер, хотела, чтобы я на трезвую голову сотню раз пересматривал то, как ебут мою невесту?

— Да, блин..., — выдаю абсолютно бездумно. Нервно. Потому что представляю картинку, и слова просто не удерживаются за зубами! Это как рефлекс! У кого-то вылетает мат, а у меня...

Но Тёма хватается за мою реплику и несдержанно орёт во весь голос, придираясь к словам:

— Да, блин..., малыш?! Это всё, что ты скажешь?! Ты там совсем прихуела, Лер?! Я тебя за все годы даже и пальцем, а ты как последняя шлюха..., — и я ощутимо вжимаюсь в кресло уже не желая встречаться с ним лично. Мне не нужны эти крики и дальнейшее обсуждение наших дружеских отношений, которые так бездарно, по-дурацки закончились!

— А теперь послушай-ка меня, малыш, — пресекает холодом Громов тот поток эмоций, что идёт от Тёмы.

Забирает из моей дрожащей руки телефон, вытягивая губы в прямую линию. Дёргает на себя ручку, толкая дверь ногой для быстрого выхода.

— А... И ты тут, любитель малолеток...? — стебётся реальным пьяным хохотом Тёма, донося до моих ушей последнюю реплику из того, что я слышу, перед выход Вадима на улицу.

— Пам-пам-пам..., — то и дело нервно отстукиваю зубами и всеми конечностями по кожаному салону, наблюдая за Громовым со спины. А ведь ещё после идти к моим родителям… Надо было не гневить Бога, и хотя бы переодеться во что-то менее броское…

Набрать бы сейчас Леську, да уточнить, куда именно слила это видео? Только Тёме в отместку, или же...?!

Пфф-ф, нервы сдают раньше, чем возвращается Громов. Я сижу на измене и не понимаю, как смотреть в глаза маме? Там же на видео лица, там всё... Да мои родители…

Проклянут и откажутся напрочь от такой дочери!

А Вадим?

Что сейчас закрутится вокруг него? Это же обрыв отношений Леськой…? И я... Я ведь навсегда останусь в этом причиной, да?! А что, если он позже переосмыслит, поймёт, что сделал неправильный выбор?! Решит, что дочь была важнее…?!

— Эй, прекращай, маленькая, — оглушает меня дыханием и ощутимо лезет ко мне руками Вадим. Отлепляет от моих глаз ладони, за которыми пыталась спрятаться от собственных мыслей, подтянув колени к груди. — Не́чего тебе больше с ним решать. Всё. Проехали.

— А если он...? — утопаю в слезах, дрожа голосом так, что даже слова не стыкуются.

— Что он, Тихоня? С крыши прыгнет? Вены порежет? Упьётся вусмерть? — вздыхает Громов с болезненно тяжким смешком. — Если идиот, то причина и не нужна. Поверь. Ты здесь ни при чём будешь.

— А его мама? — едва не икаю от напряжения. — Я должна объяснить, да...? — реву, утирая щёки плотно сжатыми кулаками.

— Никому ты ничего не должна, — прижимает меня Вадим к своему плечу и целует мою взбесившуюся венку на шее. — Запомни это на будущее, ладно? Делай так, как чувствуешь, а не в угоду обязательствам. Говори правду, пусть и болезненную.

Сбито киваю, не в силах аргументировать бо́льшим. Глаза смыкаются под тяжестью всех тех эмоций, что пропустила сквозь себя точно губка. Жмусь ближе к нему. Прячу под полы пиджака ледяные пальцы.

— Минут десять и надо идти, — комментирует Громов. — Моя дочь персонально ему видео скинула. Ни в чат по друзьям. Ему. Закон подлости — мать рядом была и громкость экрана играла на полную.

Впиваюсь зубами во внутренности собственных щёк и ощущаю на языке металлический привкус крови. Дышу тяжело. Безысходно.

— Я не знаю отсылала ли Леся это видео кому ещё, — начинает он успокаивающим тоном. — Но нам лучше самим всё рассказать твоим родителям. До просмотра. Если его ещё не было.

— Пошли, — проговариваю под стук сердца в висках. Не к чему откладывать неминуемое. Сама знаю...

— Сиди пока, обойду, — отдаляется он от меня, достаёт из бардачка пачку салфеток. Благодарно беру, упираясь взглядом в опущенный им козырёк, и в маленькое зеркальце.

Достаю салфетку и щедрым мазком подтираю перемазанные тушью щёки. Вторая — избавляет от разводов покрасневшую кожу. Третья — убирает с глаз стрелки.

Вадим выключает мотор и покидает водительское сиденье. Обходит спереди. Разрывает вакуум салона, ощутимо ударяя по моим перепонкам в ушах. Сглатываю, невольно, чтобы слышать и нормально дышать.

Наблюдает. Наклоняется ко мне ниже, присаживаясь на корточки. Бережно обрамляет мою стопу, начиная обувать ноги в кеды.

— Я не пожалею. Никогда, — всхлипываю и дую губы, чтобы хоть визуально, а не дрожали.

— Я тоже, — улыбается мне мягко, насколько позволяет вся ситуация. — Иди ко мне, Тихоня, — подныривает пальцами под бёдра и спину. — Невест же принято на руках носить, правда? — бьёт смешком в мою шею, позволяя закрепить кольцом вокруг своей руки.

— А жён? — шепчу, упираясь в него губами.

— А жён тем более, Лерочка, — вытягивает меня из салона и крепко стыкует со своей грудной клеткой. Придерживает платье у бёдер. Запирает дверь машины хлопком. Нажимает с какой-то руки брелок. И бодрым шагом, будто мой вес не особо-то и напрягает, идёт прямо к подъезду, запертому на замок четырёх значимым кодом.

— Готова? — осведомляется, тихо оказавшись внутри.

Два лестничных пролёта. Фата откинута на затылок. Глаза и губы ощутимо опухли.

— Нет. Но да. Надо, — выпаливаю рывками.

— Говорю я? — перехватывает меня в воздухе и крепче врезается пальцами в мышцы.

— Да. Но и я, — соглашаюсь, опротестовывая.

— Помни, что люблю, — заверяет он беспрекословно.

— И ты, — выдыхаю, мягко поддакивая. — Тоже. Помни.

Шутка делает возможным удовлетворение похотливого или враждебного инстинкта, несмотря на препятствие на его пути© Зигмунд Фрейд

— Лера-

— Папа у меня вообще серьёзный, знаешь, да? — нервно смотрю вбок на Вадима, надавливая на кнопку дверного звонка. Громов кивает, слегка отстраняя меня от двери, и делает шаг, буквально пряча меня на свою спину. — Необязательно, — тушуюсь, но лезу к нему с благодарными объятиями. Проскальзываю по рёбрам, по пиджаку. Прикладываюсь щекой по спине, напрягаю руки, прижимая к себе.

— И я тебя, маленькая, — отвечает он, согревая теплом. Принимаю, морально прокатывая его интонацию сквозь себя.

— Я вырасту, — шепчу лукаво.

— Знаю, — парирует Громов чётко. Поглаживает мои пальцы и морально подбирается перед встречей с моими родителями. Включает начальника. Натягивает внутренние струны.

— Вадим Сергеевич, — охает мама с порога от неожиданности. — Здравствуйте, — и тут же хмурится, постно кивая на его приветствие, прослеживая спереди мои руки.

— Валерия! — дёргает она строго. — Объясни толком, о чём твердит Артём? — уточняет у меня в обход Вадима.

— Я замуж вышла, мам, — выныриваю тихо из-за плеча мужа, показывая кольцо на руке.

— За меня, Елена Тимофеевна, — перетягивает на себя всё внимание Громов. — И если вы позволите нам войти...

— Уф-ф, — выдыхаю гулко, наблюдая искорёженное лицо второго родителя. Папа у меня серьёзный... Да-да...

— Лена, пропусти, — командует он звенящим холодом. — Соседи были бы рады лицезреть подобное обсуждение, но я предпочитаю всё же разговор один на один, — бросает в сторону Громова.

— Пап, я..., — начинаю, испуганно оборачиваясь на лестничную клетку. Быстро здороваюсь со старожилом-соседом появившимся из-за двери и мягко подталкиваю Вадима в квартиру, резко заканчивая фразу лишь после щелчка замка. — Мам, пап, я беременна.

— Вообще, нет, — противоречит мне Громов, стирая с моих губ улыбку, и заявляет родителям честно: — Но мы взяли справку и нас расписали без очереди и должного ожидания.

— Я вообще ничего не понимаю, — оседает на банкетку мама. Мнёт в руках кухонное полотенце. Белеет лицом. — Ты же с Артёмом дружила, с детства гуляла, Лер? — вздыхает, переводя взгляд на Вадима. — Лёш? — просит поддержки у папы.

Тот ощутимо сжимает кулаки, неестественно ведёт кадыком и выводит приказ, а не просьбу в сторону Громова:

— Поговорим. На балкон.

Вадим мягко пожимает мою ладонь. Расцепляет на себе мои пальцы, поворачивается, поднося правую руку к губам. Демонстративно целует.

— Я очень сильно люблю вашу дочь, — объясняет в большей степени маме, а к отцу поворачивается уже с другим тоном. — Я её никому в обиду не дам и всё положу на то, чтобы сделать счастливой.

Тереблю короткую юбку платья, оставшись без видимого щита. Папа уводит Вадима на кухню. Мама так и сидит, смотрит на меня и часто моргает. Не кричит, но... Наверное, уж лучше бы и кричала.

— Как тебе платье? — задаюсь нервным смешком. — Мам, я люблю Вадима с самого детства, — выдаю тихо-тихо, как секрет самому близкому. Не дышу. Буквально. Иду к ней тихой поступью, не снимая ботинок. Приседаю рядом на корточки, стараясь не сверкать трусами. — Я не беременна. Да. Так и есть. Нас Леська застукала...

Мама кривится, будто сама никогда не была молодой и не делала что-то в порыве импульса. Не любила. Не желала, так сильно...

Чопорно смотрит на меня, словно не понимая.

— Да не люблю я Тёму! — заявляю ей более громким смешком. — Я его целую, а ничего не трепещет внутри. Да — возраст у нас почти одинаковый. Да — может, внешне он мне больше подходит. Да — он типа милый. Был. Казался, мам. Пока матом меня не обложил минут десять назад. Орал, что я шлюха после видео, что скинула Леська, — обнимаю себя руками и отворачиваюсь.

Губы дрожат. В висках поднимается барабанная дробь. Мама молчит. Наблюдает за мной. Но слышит ли?

— Прости, что сподвигла вас переехать. Я, наверное, переведусь... Или даже вообще на заочку... Уеду с ним. Потому что люблю, мам. Не по-детски, как думала раньше. А так, что от прикосновения душа нараспашку. От поцелуя — жить хочется. А от... Ты понимаешь... — Осознание, что только с ним быть хочу и рожу, только ему, когда он попросит.

— Глупая, — подытоживает мои слова мама. Всхлипывает.

Оборачиваюсь, поджав губы. Плачет.

Лезу ближе, опускаясь на пол коленями. Обнимаю, ныряя виском к родной груди.

— Там заколки на фате, не уколись, — предупреждаю, прижимаясь ближе.

— Лер, а что с вами станет лет через десять? — не унимается мама, прижимая меня к себе крепко и мягко поглаживая по голове ладонью.

— Отлично всё будет, — твержу упрямо. — Леська только бунтует. Но через десять лет она же смирится, да? Я люблю её отца. Я его фамилию взяла, мам..., — тычу вперёд колечком. — Ты меня прощаешь, что не рассказала обо всём и... Вообще.?..

— Глупая моя..., — заключает она пространственно. — Это же такая...

— Любовь, мам, — зажмуриваюсь перебивая. — Он меня сильно-сильно. Я чувствую.

Папа возвращается с балкона, подзывая маму и меня громким окриком:

— Лена, Лера, стол накройте! Посидим, обсудим за стопкой по-человечески, — дополняет уже более тихо, но ещё различимо для слуха.

— Видимо, убедил, — убирает с меня руки мама.

— В чём? — кусаю губы, озираясь в проход.

— Что любит, — жмёт она плечами. — Папу так легко не возьмёшь, но... Твои друзья ему никогда не нравились.

— Да ну тебя, — хмыкаю под нос. — Если бы я всё не переиграла, то вы бы довольные отплясывали на моей свадьбе с Тёмой.

Мама вздыхает, берёт в свои пальцы мою руку с кольцом. Заводит вверх, заставляя покружиться на месте.

— Красивое платье. Тебе идёт, дочь. Но твоему мужу с такой женой будет… нервно, — качает головой на кружевную повязку, носки и кеды.

— Обещал справиться, — улыбаюсь, а у само́й на глаза так и пробиваются слёзы. — Пошли, папа..., — всхлипываю и веду взглядом.

Мама вздыхает и идёт в кухню первой.

Громов встречает меня тёплым взглядом. Занял место за столом рядом с моим отцом. Папа, в отличие от гостя — своим прицелом всё ещё продолжает меня таранить. Но рядом с ним не просто гость. Он теперь мой муж. Он — МОЁ.

Наперекор всем обхожу стол, виляя бёдрами в пышной юбке. Наклоняюсь к Вадиму, придерживая от перегиба фату, и целую в губы, томно прикрывая глаза. Просто касаюсь рта. Без языка. Целомудренно. Нежно. При этом заявляя всем и вся своё отношение:

— Люблю. Да? — шепчу тихо.

— Да. Люблю, — отзывается Громов, лаская по щеке пальцами.

Отстраняюсь и неспешно иду к кухонному фартуку, забирать у мамы какие-то нарезки и соленья, что достала из холодильника. Две рюмки, холодную, прозрачную бутылку, покрытую конденсатом.

Выставляю всё это аккуратно перед мужчинами.

— Если моя дочь хоть когда-то заявит, что ты её обидел..., — радует отец новоиспечённого зятя, вместо поздравления или принятия в семью в первом тосте.

— Приму любое заслуженное наказание, — соглашается без спора Вадим.

— Так беременна? — осекает папа, строго глядя на меня.

— Вроде нет, — опускаю быстрый взгляд на живот, а щёки моментом краснеют, вспоминая: как мы, где мы, и, вообще, достаточно часто.

— Ясно, — подытоживает мои умозаключения отец. — Значит, институт очно она не закончит, но в любом случае я настаиваю на профессии и возможности по ней работать. Гормоны — дело проходящее..., — смотрит на Вадима, спорно покачивая головой. — В общем, вы меня поняли.

— Па-аап, — тяну тихо, присаживаясь рядом с мужем на очередном круге от холодильника и мамы — к столу. — Так всё хорошо? Не будете кричать, что у вас больше нет дочери? Просто там Леська провокационное видео сняла...

— Мягко сказано, — поддакивает Громов, грея в руке рюмку, перед тем, как без тоста, переглядываясь с отцом, опрокинуть алкоголь в горло.

— Раз уж ты, как честный человек, женился, — упрекает папа Вадима за мою поруганную честь.

Даже и не слушаю дальше, морально выдыхая всё напряжение, накладываю себе на тарелку всех и вся разносолов, проговаривая на ходу о том, что на ночь мы не останемся, потому как на набережной сейчас так хорошо, а нас ждёт номер, ужин, отель...

Мама присматривается то ко мне, то к Вадиму. Слушает разговоры мужчин, но тактично в них не влезает.

Подливает мне в стакан компот из красной смородины, периодически подкладывает на тарелку то одно, то другое. После складывает руки домиком и заключает с ухмылкой в сторону зятя:

— Я бы вам, Вадим Сергеевич, всё же настоятельно посоветовала бы в честь торжества не поить ничем алкогольным невесту.

Переглядываюсь с Вадимом, зависая перед ртом с вилкой, на которой наколоты маринованные соцветия капусты. Веду по ним взглядом. Симпатичные такие с виду. Хрустящие. Маринованные с ощутимой кислинкой. Сколько я их уже сейчас улупила на нервах? А ведь всегда подобное стороной обходила, но сейчас прям рот сразу полный слюны от одного только взгляда на вилку.

— Да ну..., — протягиваю, звучно сглатывая.

— Я с тобой тоже не могла удержаться от маминых солений, — проговаривает мама смеясь. Забирает у меня вилку и смакует разносол, наблюдая за тем, как я невольно облизываюсь. — А как родила — будто бабка отшептала. Смотреть на это всё не могла долгие годы. Пока вот сама не научилась делать по маминому рецепту.

— Да блин! — выпаливаю несдержанно. На что Громов, в отличие от Тёмы, начинает безудержно ржать, поднимаясь над столом. Притягивает меня к себе и часто, куда попало целует.

— Ты же моя любимая, — шепчет подтрунивая. — Самая красивая беременная невеста на свете.

— Да ну тебя, надо же проверять теперь... — канючу, вздыхая ему на ухо. — И как вообще брачная ночь?

— Нежно, — заявляет мне безапелляционно мой главный мужчина.

А родители уже, кажется, и не против, в виду обстоятельств. Главное были бы счастливы, да? А я пообещала, что будем.