Великий вопрос, на который пока нет ответа и на который я ещё не способен ответить, несмотря на 30 лет исследовательской души, — «чего хочет женщина?»© Зигмунд Фрейд
— Лера-
— Мы дома! — орёт с порога Леська, совершая решительный шаг в полумрак дома. Останавливается: осматривается, прислушивается. Выносит неутешительный вердикт: — Папы нет.
— Пойду переоденусь и поедем на вокзал, — бросаю Тёме, прислушиваясь к каждому отсутствию шороха вслед за подругой. Ничего. Только дыхание разрезает воздух в подобие громкого крика.
Громова нет дома. Машины на парковке тоже. Видимо, и в гараже она отсутствует. И где он сейчас...? И что я могу с этим сделать?
Лестница. Телефон. Снимаю блокировку, попутно кидая на постель первое попавшееся из шкафа. Джинсы, футболка, толстовка. На Питер уходит только вечерний поезд. В это время на вокзале всегда ветрено и прохладно.
Телефон пустой. На экране пара сообщений от мамы, одно от старосты в универе, несколько рекламных пуш-вбросов из приложений. Всё.
Набираю его номер и зависаю пальцем над кнопкой звонка. Торкаю быстро, убирая громкость в динамике до минимума.
— Мы сейчас на вокзал, — проговариваю, едва слыша тишину вместо гудка.
— Решила сбежать? — иронизирует он, насыщая голос спорным весельем. С таким озвучивают шутки в рамках чёрного юмора. И нет в этих словах ни капли жизнеутверждающего.
— Нет, но если гонишь?
Смотрю на дверь и сердце ухает вниз от постоянного пребывания в ощущение того, что у стен есть глаза и уши. А если бы я позволила рассказать ему утром о нас...? Где бы я была сейчас в эти минуты?
— Была мысль самолично запихнуть тебя в СВ и проплатить доставку «под ключ» до прибытия, но... — хмыкает Громов.
— Но? — шепчу, едва выводя две корявые буквы.
— Я езжу быстрее, чем поезд, Лера, — констатирует превосходство собственной характеристики. — Позже поговорим. Занят.
— Лер! — слышится из глубины коридора женский окрик. — Быстрее, ну?
Моментально меняю одежду и попутно удаляю номер из исходящих. Мало ли... Пока что...
— Готова, — кручу волосы в пучок, пока спускаюсь по лестнице. В карманах телефон, наличка.
— Поехали, — будничным тоном тянет подруга, будто сегодняшнего утра и не было. Отец отсутствует дома — лишние раздражители тоже.
Тёма также наблюдает за всем как ни в чём не бывало. Поза расслабленная, будто наша дурацкая договорённость внесла в его мировоззрение нужные коррективы и уверила в том, что я непременно приду к правильному решению.
Стоит. Улыбается. Незлобно шутит над Леськой. Под*ебывает, как бы она сама высказалась. Но делает это иронично, негрубо.
Его рюкзак уже закинут на заднее сидение автомобиля. У Леськи с собой лишь сумочка. У меня и того меньше.
Классики психоанализа уверяют, что счастье — в мелочах. Не сто́ит держаться за количество ненужных вещей. Надо брать в свою жизнь лишь то, что поистине не способен выпустить из рук. И сейчас... Я бы крепко сжала ладонь Вадима.
Поздно спохватилась, да...?
Переднее сидение. Отрешённо пялюсь вперёд. Леська расслабленно уселась на заднем, закинув ногу на ногу. Сидит, подрагивая носком туфельки под музыку. Копается в телефоне, задумчиво тянет уточкой блестящие губы.
Тёма за рулём и его правая рука привычно обнимает моё колено, сжимая джинсовую ткань под пальцами, пока левая блестяще справляется с дорогой, хотя и не является ведущей.
У таких людей мозг, как правило, способен обрабатывать сразу несколько задач, не теряя в качестве действия и анализа. А я... Сейчас являюсь полной противоположностью подобных индивидуумом: невидящим взглядом пялюсь вперёд и пытаюсь хакнуть головоломку под именем «Громов».
Локация салона меняется на перрон. В первой же точке беру себе кофе, чтобы оградиться от друзей хотя бы стаканчиком и не выдавливать из себя слова, когда молчание — единственно верное чего сейчас хочется.
Пятнадцать минут до отправления. У Тёмы закончились шутки или желание нас веселить. Он перешёл на серьёзный тон, удерживая мою ладонь в своей куда крепче, чем прежде. При этом непрерывно поглаживая пальцем мой безымянный, оставшийся без правильной упаковки.
— Сдай всё с первого раза, пожалуйста, — натаскивает меня на единственно верное, как кинолог глупую собачонку на решение конкретной задачи. — Останется время, приедешь, мы с тобой..., — соблазняет за старание вкусняшкой.
Киваю, раз пообещала для чего-то взять у него эту неделю. Тёмыч лезет губами к щеке. Едва касается, особо не нарушая моих границ, на что вспыхивает неугомонная Леська, воспринимающая всё тем, как видит, без скрытого умысла.
— Да поцелуй ты её уже нормально! Кого вы стесняйтесь, а? В клубе вчера не темнее было! Или у вас и тут воздержание?!
— Ещё успеем, — затыкает ей рот своей стойкостью.
Берёт меня в захват левой рукой и жмёт к груди с бушующим сердцем. Прикрываю глаза и обхватываю своей по спине. Так и стоим молча. Рука в руке, а свободными друг к другу прижаты. И кровь не несётся по венам бушующей горной рекой. Сердце не качает литры ни в себя, заставляя с открытым ртом глотать родной запах, в попытке надышаться. И даже пальцы не лезут под слой материала, пытаясь запомнить рельеф тела на ощупь... Нет. В его объятиях спокойно и тихо. И даже губы на моём виске не нарушают этого равновесия.
— Я тебя жду, Лер, — уверяет он так, что и не подкопаешься. — Заканчивай тут быстрее и возвращайся..., — «в себя», — мысленно хмыкаю дополняя, и сердце вновь ускоряет свой бег от мысли о Громове, но, видимо, Тёма считывает посыл иначе. Впечатывает в себя ещё крепче. Оставляет на моей щеке ещё один поцелуй и прощается.
— Аж тошнит от вас, — комментирует после Леська. — Такие правильные, будто лет двадцать уже женаты. С одной стороны прямо фу, а с другой — завидно. Он за тебя горой. Реально любит.
Киваю и молча возвращаюсь к машине, прогоняя перед глазами другую сторону медали, где вместо многословных обещаний в молчании разлит концентрат животных инстинктов, страсть, одержимость, любовь — в самой низменной форме.
Запрещаю себе думать и сравнивать; искать плюсы и минусы, ощущая физически, что подобный анализ взрывает во мне самые глубокие, болезненные слои и отравляет мысли невозможностью решить всё прямо сейчас, в эту секунду. От подобных головоломок сходят с ума, поэтому...
— Лер, только не включай психолога, когда приедем ко мне, ок? — фыркает Леська. — Молча спать разошлись и всё. Я отца знаю: сам всё решит, исправит, сделает выводы, к утру и отстанет от меня на несколько дней. Успею почитать отчёты твоих психиатров по поводу этого возрастного кризиса. Подумаю, как быть!
— Хочешь дать ему шанс? — уточняю, стараясь не вкладывать в голос особой заинтересованности.
— Лерка, я же просила, не врубай мозгоправа, ок? — заходится она громким смехом, распахивая водительскую дверь. — Поехали. Молча наверх и спать. День был скверный.
— Ок, — киваю и еду, чётко выполняя инструкции.
Вот только Вадима ещё не оказывается дома, а когда я слышу звуки его появления из-за незапертой двери — за окном уже глубокая ночь.
Громов щёлкает замком двери, а через секунды выходит из спальни в сторону душа. Я как раз подхожу к порогу, успев скрутить на своей постели одеяла таким образом, будто сплю.
Выхожу в коридор, стараясь бесшумно закрыть свою спальню. Зубы сжимаю до скрежета, действуя так плавно, что пальцы от напряжения иглами сводит. Подхожу к нужной двери. Нажимаю ручку. Идёт вниз. На замок не закрыта. Толкаю. Вадим стоит в одних брюках. Торс голый. С волос течёт на лоб, щёки. Видимо, только умылся. Смотрит на меня без отрыва.
Проскальзываю. Поворачиваюсь спиной и тихо замыкаю за собой на два оборота.
— Сочла за приглашение открытую дверь, — нервно смеюсь, не получая желанной ответки на его серьёзном лице. — Нет...? — кусаю губы и хмурясь, ощущая себя законченной идиоткой. — Прости... Я случайно...
— Случайно что, Лера? — передёргивает от ощущения дежавю... От его прежней сдержанности и отстранённости, при моём маниакальном желании доказать... Что?
В пару резких движений скидываю с себя на пол свою пижаму, оставаясь перед ним в одних кружевных трусиках.
Поджимаю губы, как броню от возможного нападения и подхожу ближе. Хочу стереть воду ладошкой с его лица, но не рискую совершать лишних движений, чтобы не быть перехваченной им и выставленной за дверь. Вот в таком виде. Практически голой.
По взгляду Громова вполне реально понять, что эта мысль в его голове осточертело борется с той, которая просит меня оставить.
Пряжка ремня под моими пальцами. Острый металлический язычок в петле. Сама не замечаю, как дыхание превышает допустимые децибелы. Воздух вылетает из лёгких так рьяно, будто способен прочертить полосы на мужской широкой грудине.
Пуговица, собачка молнии. Тереблю метал дрожащими пальцами. Подныриваю под материал, отправляя брюки, вместе с трусами к ступням.
Громов молчит. Выжигает во мне дыры. Не прикасается. Но переступает ногами через материал. Наблюдаю за этим, боясь поднять глаза.
Молча опускаюсь коленями на те самые брюки. Рефлексивно сглатываю, оказываясь лицом перед вставшим членом, что визуально становится с каждой секундой ещё плотнее, больше и крепче.
Касаюсь ладошкой, скользя вниз. Сдвигаю крайнюю плоть.
— Лер, не всё решается через постель, — прорывает на послабление Вадима. Голос теряет холод и колкость. И тащит в себе теплоту откуда-то из глубины души, куда я так хочу окунуться.
— Запомню, — парирую кратко, рефлексивно облизывая губы. И стараюсь вытолкнуть изо рта слова разом, перед тем как задохнусь от непомерного чувства наполненности. — Тёма решил, что я спятила, с предложение повременить со свадьбой, и дал мне неделю, чтобы одуматься. А Леська полезла в интернет читать научные опусы по возрастным кризисам… Прости, звучит пошло..., — смеюсь, опустошая лёгкие выдохом. Повторно облизываю и раскрываю губы, плавно касаясь холодной слюной испепеляющей плоти.
Прикрываю глаза, совсем не дыша. Сжимаю пальцы у основания. Губы ещё расслаблены, как на распорке. Снимаю языком капельку смазки с ощутимой выемки в середине головки. Раскатываю вкус по коже, смешивая с обильной слюной. В нём будто идеально собрано всё воедино: терпкость, горечь, солёность и сладость.
Открываю глаза, позволяя себе посмотреть вверх. Самоконтроль Вадима трещит по швам. Его колотит в грудь и эта вибрация отдаётся мне в небо.
Дышу носом, приоткрывая рот ещё шире. Плавно скольжу губами по члену. Придавливаю ртом вздутые венки. Рычит глухим звуком, объясняя без слов банальную истину: пусть неумело, но всё делаю правильно. Потому что сама хочу это делать. Потому что мне с ним кайфово.
Нажимаю языком где-то на середину члена, массирую. До головки уже не добраться, она глубоко и почти упирается в горло. Слегка двигаю головой вперёд и назад. Помогаю движением ладошки.
Громов плавно касается пальцами моей головы. Мягко убирает с лица выпавшие из хвоста волосы. Дышит звучно, при этом не хватает пряди в кулак. Не наматывает и не дёргает, как в порнушке. Гладит, любуется. И меня морально разносит под этим взглядом, полным одобрения и восхищения что ли...
Сама стону животно-утробным, влажно насасывая и скользя по слюне кулачком. Между ног давно мокро, а хочу, чтобы кончил он. В меня. Со мной. Не ради удовлетворения каких-то потребностей. Хочу, чтобы кончил морально. Отпустил всё. Простил. Позволил…
Пропускаю момент, в который Громов напрягается так, что дёргает телом как спусковым крючком. Сперма тут же обжигает горло приторной, терпкой, тёплой струёй. Слёзы брызжут из глаз. Рефлексивно отшатываюсь. Задыхаюсь, закашливаюсь каким осипшим хрипом, до конца не выпуская изо рта мужской орган. Часто глотаю всё, что ещё осталось в районе щёк.
— Тшш, — шепчет Вадим усмиряя движениями пальцев по голове. Придерживает второй рукой мой подбородок и плавно освобождает напряжённый рот. Горло так и спазмируется, а лёгкие отбивают по вздутой головке частыми выдохами.
— И зачем тебе эта неделя, Лер? — издевается Громов над моим изувеченным подсознанием. — Ты вот так с заткнутым ртом о свадьбе собралась думать?
Мотаю головой. Тру ребром ладони остатки слёз. И смеюсь глухо и сипло.
— Иди-ка, ко мне, Лерочка, — шепчет он более ласково, помогая подняться с колен. Прижимает к своему бешено стучащему сердцу и распахивает двери душевой кабины. — Пошли разговаривать звуками, раз не выходит словами.
Вцепляюсь в него, как в единственно-нужное, обвиваю шею и дрожу. За закрытыми дверями. Под первыми струями колючей воды. Под крепкими пальцами стягивающими мокрое бельё и проникающими в меня с нескрываемой нежностью.
Я стону и пугаюсь, забывая про хвалёную звукоизоляцию. Царапаю Вадиму шею ногтями и срываюсь на жалобный всхлип, предвкушая услышать в дверь яростную долбёжку от его дочери.
«Тише» — усмиряет Вадим без слов одними губами.
Ласкает языком нёбо. Добавляя моим рецепторам ещё один неповторимый оттенок вкуса. Проникает пальцами глубже и укладывает в сознание непоколебимую истину, перед тем, как отключить меня от способности мыслить: я не хочу вот так с кем-то другим... Разве это не есть абсолютный выбор?