1980 год

Очередной день в школе не закончился пионерским собранием. Но облегчения мне это не принесло. Наверное, так чувствует себя приговоренный к расстрелу, который слишком долго сидит в камере смертников. Хочется крикнуть: «Да стреляйте уже! Не вынимайте душу!»

А дома… Дома теперь постоянно была мама. Ее отпуск за свой счет в роно еще не закончился, а в садик ей ходить было нельзя.

Я старался перемещаться по квартире на цыпочках, чтобы не раздражать маму. Но она все равно раздражалась. Однажды даже повысила на меня голос:

– Что ты подкрадываешься?! Не можешь ходить по-человечески?!

Мне стало так страшно, что я вжался в стену. Мама сама перепугалась своего голоса, села на диван и заплакала. Я попытался вспомнить, что в таких случаях делали люди в 2025 году. Сел рядом и обнял. Мама заплакала еще сильнее, но мне показалось, что ей стало легче.

– Я же не напрашивалась в этот садик! – сказала она. – Просто там у воспитательницы аппендицит! А у нее группа очень важная… То есть… Там внучка первого секретаря обкома, понимаешь? Туда абы кого не поставишь! Мы целый день замену искали, а потом мне завроно и говорит: «У вас же педобразование? Дошкольное?» Ну я же не могла отказаться?

Она еще долго рассказывала про ответственность, что она заткнула собой дырку… Я половины не понимал, если честно, но маме это и не нужно было. Ей просто хотелось выговориться.

И только потом, когда мама ушла в ванную умываться и просмаркиваться, меня осенило. Это же не мне мама рассказывала, а папе! Ну как будто папе.

Я понял, что нужно сделать. Дождался папу с работы и за ужином попытался ему пересказать мамину речь – тем более что мама накрыла на стол и ушла в спальню. Но моментально запутался и замолчал.

– Значит, – сказал папа, багровея, – в этой группе внучка первого? Понятно.

Он встал и отправился в спальню.

– Так ты меня специально подставить решила?! – его голос гремел на всю квартиру. – Перед первым? Чтобы он решил, что тебя из роно выперли?! Ну спасибо! Еще и сына подослала…

– Сережа… – в мамином голосе слышалось отчаяние, – соседи…

– Что соседи?!

Дослушивать я не стал. Сунул ноги в кеды и, не зашнуровывая, побежал на улицу.

Было уже темно, никто не играл. К Женьке идти не хотелось. Хотелось побыть одному.

Я открыл подвал ключом, который предусмотрительно захватил из дома. Сел на пыльное кресло, закрыл глаза… В голове толпились разные мысли. Из настоящего. Из будущего. Потом вдруг возник партизанский связной, который, как я теперь, прятался в подвале…

Не знаю, сколько я там просидел, но ноги затекли основательно. Я пошел домой.

Папы не было. Мама в спальне лежала лицом к стене. На сей раз я побоялся ее обнимать. Да она и не заметила бы.

Пошел на кухню. Там царил бардак, похоже, мама пыталась что-то приготовить, но кастрюля выпала у нее из рук, а убрать все это сил уже не хватило. Я вернулся к маме.

– Мааам, – спросил я, – ты заболела?

– Я потом, – сказала мама и подтянула колени к животу.

Я попытался вытереть пол, но мама готовила что-то жирное, и оно только размазывалось уродливыми пятнами. Вдобавок я еще и порезался, оказывается, на полу валялись и осколки. В отчаянии я бросил на пол противную тряпку, зажал рукой палец, из которого капала кровь, и потащился в свою комнату.

Не надеясь ни на что, сел на кровать и прошептал:

– Время всегда хорошее…