1980 год

Все выходные я думал, как уговорить Женьку на тактическое отступление.

В голове у меня все выглядело просто и быстро. Я подхожу, говорю: «Слушай, давай спокойно! Тебе нужно всего лишь произнести несколько слов. Они ничего для тебя не значат. А бабушка твоя даже не узнает». И Женька такой: «Да, ты прав, так и сделаю».

Но в реальности я даже увидеться с ним не смог. О том, чтобы прийти к нему домой, речи вообще не было, поэтому я часами крутился у его подъезда. Наслушался шуток про мое распухшее и покрасневшее ухо. И сочувствий, впрочем, тоже.

– Это у тебя отит, да? – ахали соседки, которых я раньше видел только мельком. – Скажи маме, что нужно водкой смочить ватку и положить внутрь!

Я вежливо отвечал, что мама так и делала, но не помогает.

Зато в понедельник утром я знал, что отвечать учителям:

– Извините, у меня отит. Мама ватку водкой смачивала, но все равно не проходит.

Одноклассники сначала обступили и обрушили на меня очередную кучу шуточек (про светофор и стоп-сигнал я узнал больше, чем за всю предыдущую жизнь), но я не реагировал, так что быстро отстали.

А Женька даже в сторону мою не посмотрел. И пересел на заднюю парту, которую обычно терпеть не мог.

Перед последним уроком заглянула Танечка. Она уже была в курсе про мой «отит».

– Что же ты в школу пришел? – набросилась она на меня. – Сходил бы к врачу, вылечился, а уж потом мы бы собрание провели. Зачем так геройствовать?

«Затем, – мысленно ответил я, – что я идиот. Конечно! Надо было сделать вид, что больной… Потом… еще что-нибудь. А там и конец учебного года!»

Но не успел расстроиться, как в голову пришла спасительная мысль. Вернее, воспоминание: кажется, Синичка рассказывала, что с первого пионерского собрания они с Женькой просто сбежали. И собрание перенесли.

После географии мы двинулись в кабинет классной.

Я подкараулил у поворота Женьку, схватил его за руку и потащил за собой.

От неожиданности он даже не сразу сопротивляться стал. А потом уперся посреди коридора и спросил:

– Совсем сдурел? Ты куда меня тащишь?

– Вопрос жизни и смерти, – произнес я страшным тоном фразу то ли из книги, то ли из фильма.

Это опять выбило Женьку из колеи, и он почти без сопротивления позволил довести его до туалета. Но внутри он снова возмутился:

– Да что тебе нужно, придурок?! По второму уху хочешь получить?!

Но я уже понял, что нужно вести себя странно – на Женьку это действует. Поэтому продолжил цитировать какое-то кино:

– Долго объяснять! Быстрее показать!

И ткнул в глубину одной из кабинок.

Женька не удержался и заглянул.

– И? – спросил он.

– Зайди, – сказал я. – Так не видно.

Он зашел, а я тут же захлопнул за ним дверь.

Раньше я не мог понять, зачем в школьных туалетах щеколды не только внутри кабинок, но и снаружи. Но теперь понял.

Женька завопил и принялся колотить в дверь. Я не слушал слова, которыми он меня обзывал, а обшаривал взглядом туалет. Как я и ожидал, мощная деревянная швабра, которой любили драться младшеклассники, стояла в углу. Я подпер ею дверь.

– Выйду, – пообещал Женька, – прибью!

Я не стал ввязываться в ненужный спор. Меня, председателя совета отряда, ждали на пионерском собрании.

– Где ты ходишь?! – набросилась на меня Танечка, как только я вошел в класс. – А Архипов где?

Я ответил практически правду:

– Он в туалете. Ему плохо. Из кабинки не может выйти.

Танечка растерянно посмотрела на Вассу, которая заняла стратегическую высоту, то есть заднюю угловую парту. Васса довольно кивнула:

– Переживает… это хорошо. Пусть попереживает. А собрание проведем завтра.

Домой я возвращался практически победителем. Но, открыв дверь, услышал голоса родителей с кухни.

– Да что за блажь? – сердито сказал папа. – Чего тебе не хватает?

– Я там задыхаюсь, – в мамином голосе послышались слезы. – Планы, отчеты, протоколы проверок… Я живого ребенка не помню когда видела.

– У тебя дома есть целый живой сын! – повысил голос отец. – Зачем тебе чужие?

– Ты не понимаешь!

Я понял, что нужно это дело останавливать. Снова открыл и с грохотом захлопнул входную дверь.

– Я дома! – крикнул я.

На кухне замолчали. А потом оттуда вышла мама, вытирая глаза полотенцем, и сказала:

– Иди обедать, я голубцы сделала…