Мы сидим каждый в своем кресле и плачем. Тихо-тихо, без всяких причитаний. Просто слезы скатываются по щекам.

– Он меня даже помнить не будет, – говорит Синичка, и я почему-то понимаю, что она про Женьку.

– Если его не спасти, – отвечаю я, – он бомжом станет.

У Синички на лице такое выражение, как будто ей зуб клещами вырывают. Медленно-медленно.

– Ой, – вдруг пугается она. – А какое у тебя сегодня число?

– Двадцать четвертое апреля, – отвечаю я и думаю: «Это всего две недели прошло?!»

– И у меня. Это всего две недели прошло? – качает головой Синичка. – Как будто жизнь… Я тебе расскажу, что за это время случилось.

Я слушаю про все ее выкрутасы, и мне все сильнее хочется остаться в 2025 году. Как я буду спасать Женьку после всего этого? Но потом вспоминаю спокойные голоса родителей: «Бросаешь нас…» И клипы Пионера. И взгляды одноклассников. Нет уж!

– Ты ведь придумаешь что-нибудь? – спрашивает она таким голосом, что у меня нет выбора.

– Конечно, – отвечаю я.

Для убедительности киваю.

– А теперь я тебе расскажу, – говорю я, – что у нас случилось.

Это «у нас» вырывается само собой. Теперь это не «у нас».

Синичка слушает беспокойно, все время перебивает, так что рассказ растягивается. Я излагаю все до мелочей. Только про своих родителей ничего не говорю.

– Кажется, всё, – подвожу итог я.

Мы торжественно поднимаемся с кресел. Я замечаю, что слезы на лице Синички уже высохли, только еле заметные дорожки остались. Провожу рукой по своему лицу – сухо.

– Все будет хорошо, – говорю я. – Обязательно.

«Только не знаю, как этого добиться», – добавляю про себя.

Синичка ничего не говорит, быстро идет к моему креслу и садится в него. Я медлю немного, а потом сажусь в ее кресло.