10 апреля 1980 года

Я не мог понять, сплю или нет.

Вот я встаю, повязываю галстук, иду в школу. И уже в классе понимаю, что забыл надеть штаны. И вот-вот это заметят все. Я дернулся, чтобы спрятаться за штору, – и понял, что лежу в кровати. Но потолок надо мной почему-то кружится. И на нем одна за другой вспыхивают звезды.

Потом, кажется, заходила мама, щупала лоб, но я не мог даже пошевелиться.

В следующий раз из липкого забытья меня выдернул голос дяди Пети, Женькиного отца.

– Может, они его попугать хотят? – Женин папа говорил тихо, но как-то неестественно жизнерадостно. – Попугают и отстанут.

Я поднялся и на подгибающихся ногах подкрался к двери.

– Нет. Не отстанут, – голос у папы был очень усталый, как после обкомовской конференции. – Завуч там… старой закалки. И старшая пионервожатая явно под ее влиянием.

– Значит, акция устрашения? – теперь Архипов-старший старался изображать веселье.

– Ты, Петь, не веселись… Мало тут веселого. Тебя в Минск собирались перевести, замом в республиканскую газету. А теперь…

Они помолчали. Я почувствовал, что ноги у меня совсем подкашиваются. Не от страха, а от слабости. Я присел у двери на корточки.

– Неужели ты думаешь, – продолжил мой папа, – что тебя утвердят после такого… инцидента? Это же номенклатура ЦК…

– Да… за такое меня и из партии могут попереть, – теперь дядя Петя не хорохорился, и голос у него стал точь-в-точь как у моего папы.

– Не попрут! Сошлем на пару лет в какую-нибудь многотиражку…

Архипов перебил:

– Это все ерунда. Как-нибудь переживу, не маленький. Женьку жалко. Поломают парню жизнь… Слушай, а эти… педагоги… они совсем невменяемые?

– Совсем. Единственный шанс твоему Женьке уцелеть – публично покаяться и признать ошибки.

– Нет!

Я вздрогнул всем телом. «Нет» получилось тихим, но таким… хлестким, что ли. Мы как-то ходили в цирк, там у дрессировщика был кнут. Вот он точно так же им щелкал, как дядя Петя сейчас сказал «Нет».

Он продолжил немного спокойнее:

– Помнишь, как ты тогда, с Комаровым? Не стал ведь каяться и признавать ошибок, влепил ему на общем собрании!

– Комаров был сволочь и бюрократ, – возразил мой папа. – Его из партийных органов давно надо было гнать. И вообще, время было другое.

– Другое. Тебя могли не только без партбилета оставить, но и в волюнтаризме обвинить.

– Ладно, не суть, – по голосу папы стало понятно, что он морщится. – Вот видишь, теперь время не такое жесткое…

– Время всегда одинаковое. А если Женьку сейчас сломают… нет уж! Пусть стоит до конца…

Тут на кухне завозилась мама.

– Мужчины! – крикнула она. – Еще чаю принести?

– Неси! – отозвался папа.

Я торопливо встал и вернулся в кровать. Лег на ледяную подушку и чуть не заплакал. Теперь и Женькин папа пострадает.

Я должен что-то сделать! Как-то спасти друга! Как в «Трех мушкетерах» или в «Двух капитанах»!

Тут я вспомнил, что за весь разговор взрослые ни разу не упомянули меня. Наверное, понимали, что я никак не могу помочь. Ну никак!

Разве что наколдовать.

Идея была бредовая, ну так я и бредил, когда произнес:

– Хоть бы ничего этого не было!