Последнее, что я помнил — это пол комнаты Таранова, мчавшийся навстречу моему лицу. Контур рвался, нити коридора лопались, энергия уходила в никуда, и темнота сомкнулась надо мной раньше, чем тело ударилось о паркет.

А теперь я стоял. Стоял в полный рост, и стопы мои упирались в гладкий, отполированный базальт. Не было ни пробуждения, ни перехода, ни ощущения движения сквозь пространство. Просто темнота и сразу за ней — Зал Высших Слушаний. И моё тело. Моя настоящая оболочка, послушная и совершенная, отзывавшаяся на каждую мысль. Энергия наполняла её изнутри чистым, ровным потоком, не имевшим ничего общего с жалкой биохимией земного организма. Я снова был собой.

И у меня была секунда, потому что я помнил, что произойдёт дальше. Я помнил эту сцену целиком, от начала до конца. В прошлый раз я стоял перед голограммой Ли-Эл, заносил руку над руной Исполнения, и в этот самый момент за моей спиной бесшумно раскололось пространство, и Клинок Абсолютного Нуля пробил мои многомерные щиты, прежде чем я успел хотя бы осознать угрозу.

Убийца был невидим и неощутим. Мои защитные контуры не зафиксировали тогда ничего. Я не почувствовал врага в прошлый раз и не чувствовал сейчас. Но теперь мне не нужно было его чувствовать — я знал, что он здесь.

Одна секунда, может, полторы. Я не стал оборачиваться — даже на самое быстрое движение времени могло не хватить. Вместо этого я выбросил из себя всё, что имел, одним импульсом, одним концентрированным выбросом энергии, который накрыл Зал сплошной волной подавления. Это был не прицельный удар по конкретной точке, потому что конкретной точки я не видел. Тотальная блокировка всего живого в радиусе пятидесяти метров от меня. Грубо, расточительно, но мне было всё равно. Главное — успеть.

И я успел. Когда я обернулся, убийца уже висел в силовом захвате, скованный моей волей, застывший в последней фазе атаки. Фигура в чёрном обтягивающем костюме, вытянувшая вперёд руку с Клинком Абсолютного Нуля. Лезвие, мерцавшее холодным, мертвенным светом, замерло в нескольких сантиметрах от того места, где мгновение назад находилась моя спина. Ещё одна доля секунды, и этот клинок вонзился бы мне между лопаток. Как в прошлый раз.

И я наконец-то выдохнул. Тридцати девяти процентов, которые Ядро накопило за два месяца на Земле, едва хватило на обратный транзит, но всё же хватило. Аварийный контур на пределе, нестабильный коридор, шестьдесят четыре процента расчётной вероятности успеха. Но Ядро дотянуло. Я смог. И не просто смог вернуться в своё тело, а сделал это с небольшим запасом. И этих мгновений хватило, чтобы спастись.

Неожиданно я поймал себя на том, что радуюсь. Стою посреди Зала Высших Слушаний и радуюсь, что вернулся. Радуюсь Залу. Радуюсь базальту под ногами. Радуюсь тому, что Клинок не добрался до Ядра, что убийца болтается в захвате, лишённый возможности шевельнуть хоть одним суставом. Испытываю полновесную, необъяснимую, совершенно неуместную для Верховного Трибунала радость.

Зал Высших Слушаний раскинулся вокруг меня на сотни метров, уходя ввысь колоссальным куполом, под сводом которого текли и переплетались тысячи информационных потоков. Голографическая модель галактического сектора по-прежнему вращалась над центральной площадкой, и Ли-Эл пульсировала в ней мягким лазурным огнём. Руна Исполнения, тускло светившаяся на базальтовой панели управления.

Всё вокруг было своё, всё знакомое, всё родное. Мои информационные контуры, мои энергетические каналы, мои рабочие терминалы, расставленные полукругом вдоль стен. Я провёл два месяца в чужом теле, на чужой планете, среди чужих существ, а здесь за это время ничего не изменилось. Ни одного предмета не сдвинулось с места. И мне хотелось обойти каждый терминал, провести рукой по каждой панели, убедиться, что всё настоящее, что это не предсмертная галлюцинация тарановского мозга.

А потом до меня дошло.

Верховный Трибунал не радуется. Не испытывает восторг. Не умиляется при виде собственного рабочего места. Эмоции — категория низших существ. Биологическая реакция, обусловленная гормональными выбросами в примитивных нервных системах. Великий Иллитар констатирует факты и выносит решения. Он не скачет от счастья при виде базальтового пола.

А я скакал. Мысленно, но скакал. И это были последствия пребывания в теле землянина. Два месяца варки в тарановском биохимическом бульоне — и, пожалуйста, результат налицо. Верховный Трибунал вернулся домой и испытывает щенячий восторг. Замечательно. Просто великолепно.

Я заставил себя остановиться. Отодвинул эмоции в сторону и переключился на то, что действительно имело значение: убийца нейтрализован, оболочка цела, Ядро в рабочем состоянии. Можно покарать предателя и довершить начатое.

Я подошёл к убийце вплотную. Его лицо закрывала плотная маска из энергопоглощающей ткани, полностью скрывавшая голову — стандартное снаряжение для работы в зонах повышенного энергетического фона. Материал, который хранился в моих рабочих хранилищах и к которому имел доступ ограниченный круг лиц.

Ухватив край маски, я рванул её вниз и… растерялся. Именно растерялся, так как ожидал увидеть профессионального наёмного убийцу, а передо мной стоял Нэрион — мой третий помощник. Я лично утверждал его назначение. Подготовка материалов к слушаниям, допуск к архивам Кодекса, работа с информационными контурами Зала — Нэрион проработал в моём аппарате дольше многих, и за всё это время ни разу не дал повода усомниться в своей лояльности. А теперь он стоял передо мной с Клинком Абсолютного Нуля в руке и маской наёмного убийцы.

Предательство в собственном аппарате. Удар в спину от собственного подчинённого. Сотрудник, которому я доверял доступ к самым чувствительным данным Трибунала, и который воспользовался этим доступом, чтобы раздобыть Клинок Абсолютного Нуля и попытаться меня уничтожить. Да уж, та ещё ситуация.

Я модифицировал силовой захват, ослабив давление в области головы и шеи. Тело Нэриона по-прежнему было сковано полностью, но говорить он теперь мог.

— Кто тебя нанял? — спросил я.

Нэрион несколько секунд молчал, потом ответил:

— Никто меня не нанимал.

— Тогда зачем ты пытался убить Верховного Трибунала? С какой целью?

— Потому что ты чудовище! — выкрикнул Нэрион.

— Это абстрактное определение, — заметил я.

— Ты жестокий и бессердечный!

— Я есть Закон! — ответил я. — А Закон не может быть жестоким или добрым. Закон может быть лишь справедливым.

— Нет справедливости в твоём Законе! — Нэрион рвался из захвата, и от натуги вены на его шее вздулись.

— Ты говоришь чушь! — отрезал я. — Закон и есть справедливость!

— Ты хочешь уничтожить Ли-Эл. Это несправедливо! — прокричал предатель.

— Я не хочу, а должен, — сказал я. — Это разные вещи. Система Ли-Эл нарушила семь фундаментальных параграфов Вселенского Уложения. Я обязан вынести ей приговор.

— Там двенадцать обитаемых планет! Не могли все их жители нарушить твои параграфы!

— Закон не рассматривает каждого жителя в отдельности, я выношу приговор всей звёздной системе. Система нарушила Закон. И она должна быть уничтожена.

— Но погибнут невиновные!

— Таков Закон, — сказал я. — Он суров, но справедлив. А я лишь исполняю его.

— Нет! — закричал Нэрион, его крик отразился от стен Зала и вернулся глухим эхом. — Несправедлив твой Закон! А ты просто убийца! Бездушный, чудовищный монстр!

Я помолчал. Нэрион тяжело дышал, его лицо было перекошено, и он рвался из силового захвата с таким остервенением, что контур слегка потрескивал от напряжения. Говорить с ним дальше было бессмысленно. Ни одного юридического аргумента, ни одной процессуальной претензии, ни одного прецедента из практики Трибунала. «Чудовище», «убийца», «монстр». Набор субъективных ярлыков, не имеющих никакой правовой силы. Болтовня перепуганного фанатика. Я вернул силовой захват в полную мощность, и рот Нэриона захлопнулся.

— Тобой я займусь позже, — сказал я.

Позже, когда разберусь с основным делом. Параграф четыреста семнадцатый Кодекса Высших Преступлений, покушение на Верховного Трибунала, приговор стандартный и обжалованию не подлежит. Нэрион знал, на что шёл. И получит то, что заслужил. Но сначала Ли-Эл.

Я развернулся к голографической модели. Лазурная звезда продолжала пульсировать ровным, спокойным светом. Двенадцать планет вращались вокруг неё, каждая помеченная тонким красным маркером нарушения. Руна Исполнения ждала моего прикосновения на базальтовой панели. Ровно там же, где я оставил её два месяца назад, за секунду до удара. Тогда я не успел, теперь же мне ничто не мешало.

Я шагнул к панели, протянул руку к руне и… не нажал. Пальцы остановились в нескольких сантиметрах от светящейся поверхности. Рука просто не шла дальше. Я отдавал мысленный приказ, мышцы его получали, расстояние было ничтожным, и при всём при этом пальцы отказывались касаться руны.

Такого раньше не было. Я опустил руку и отступил на шаг. Постоял, глядя на голограмму.

Ли-Эл должна быть уничтожена. Семь фундаментальных параграфов Вселенского Уложения — это не мелочь. Коллегия Ревизоров — орган, ответственный за мониторинг соблюдения высших законов в контролируемых секторах, провела плановую проверку системы Ли-Эл, составила акт, зафиксировала семь нарушений и направила материалы мне. Стандартная процедура: Ревизоры проверяют, Трибунал выносит приговор. Каждый занимается своим делом.

Я изучил акт, убедился, что формальные основания соблюдены, и вынес решение. Я не обязан был вникать в подробности. Какие именно действия квалифицировались как нарушения, кто конкретно их совершил, при каких обстоятельствах — это не моя функция. Факт нарушения установлен, акт подписан, приговор очевиден. Ли-Эл подлежит погашению.

По сути, я даже не знал, что жители этой системы натворили. И не должен знать. Какие-то нарушения. Семь штук. Фундаментальные. Этого достаточно для приговора. Верховному Трибуналу необязательно вникать, это не его дело.

Это на Земле, у её аборигенов, Закон и Справедливость могли расходиться. Там люди столетиями мучились от того, что «законно» и «справедливо» — не одно и то же. Писали книги, строили теории, спорили, убивали друг друга, и всё равно не могли эту пропасть преодолеть. Судьи оправдывали виновных по формальным основаниям, а невиновных сажали по букве закона, и все считали это нормой, грустной, но неизбежной. Смешные, жалкие, отсталые создания.

А здесь, у меня дома, всё устроено правильно. Здесь Закон и есть Справедливость. Два слова для одного и того же понятия. Они не расходятся и расходиться не могут, потому что так устроена вселенная, и Верховный Трибунал существовал именно для того, чтобы эта тождественность не нарушалась. Закон справедлив по определению. Приговор, вынесенный по Закону, не может быть несправедливым. Ли-Эл будет погашена.

Я снова шагнул к панели. Снова протянул руку. И… снова не нажал.

Девяносто миллиардов существ. Двенадцать планет. Цивилизации с историей, которую я не изучал, и культурой, о которой ничего не знал. Среди этих девяноста миллиардов однозначно были те, кто не имел отношения к нарушениям: дети, рождённые уже после того, как нарушения произошли, существа, жившие на периферийных планетах и понятия не имевшие о том, за что их систему приговорили. Невиновные. Их не могло не быть. И их было наверняка немало.

Но почему это должно волновать Верховного Трибунала? Не должно. Я сам только что объяснил это Нэриону. Закон не рассматривает каждого жителя в отдельности. Приговор выносится системе. Система нарушила Закон. Точка. Тогда почему меня это волнует?

Я отступил от панели, развернулся и прошёлся по Залу. Десять шагов в одну сторону, десять обратно. Остановился.

Неужели Таранов? Мысль обожгла, и я не сразу понял, обожгла она злостью или стыдом. Неужели эта ничтожная, хрупкая оболочка — тридцатилетний юрист из провинциального города, который радовался переезду в новую квартиру и переживал из-за девушки, неужели этот Таранов сумел повлиять на Великого Иллитара настолько, что теперь, в собственном теле, у себя дома, в Зале Высших Слушаний, Верховный Трибунал не может исполнить приговор, потому что ему жалко каких-то невиновных?

Жалко! Мне — жалко! Великому Иллитару, погасившему за свою историю не один десяток сотню звёздных систем, вдруг стало жалко абстрактных невиновных, которых он в глаза не видел и видеть не собирается!

Неужели Таранов всё-таки заразил меня? Заразил человечностью. Эта дрянь, эта примитивная биологическая зараза, замешанная на привязанности, эмпатии и прочих побочных продуктах недоразвитой нервной системы, проникла в моё сознание за два месяца совместного существования и пустила корни глубже, чем я мог предположить. Я два месяца жил в его теле, ел его еду, дышал его воздухом, общался с его людьми, заботился о его племяннице, ухаживал за его женщиной, строил его карьеру, и всё это время зараза делала своё дело: тихо, незаметно, без видимых симптомов. А теперь она проявилась: Великий Иллитар сомневается, Великий Иллитар переживает, Великий Иллитар жалеет абстрактных невиновных и не может нажать на руну.

Так быть не должно! Не должно! В звёздной системе, нарушившей семь фундаментальных параграфов Вселенского Уложения, невиновных нет и быть не может! Приговор должен быть вынесен!

Я подошёл к панели в третий раз. Сосредоточился. Сфокусировал волю, собрал всю энергию, всю решимость, какая оставалась, и потянулся к руне. Пальцы коснулись холодной поверхности и тут же отдёрнулись сами, без моего участия. Тело отказало. Где-то в глубине сознания срабатывал блок, которого я не ставил и не мог снять, и каждый раз, когда пальцы приближались к руне, этот блок выстреливал раньше, чем я успевал его задавить.

Я ударил кулаком по краю панели. Базальтовая плита треснула, по ней разбежалась сеть мелких трещин, информационные потоки над панелью мигнули и погасли. Я замер, глядя на свой кулак, и до меня дошло, что я только что сделал. Великий Иллитар, бессмертное воплощение Закона, долбанул базальтовую панель управления, потому что не справился с задачей. Именно так земляне швыряют предметы, хлопают дверями и орут друг на друга, когда у них что-то не получается. Я вёл себя, как человек, и это было омерзительно.

Я закрыл глаза и несколько мгновений стоял неподвижно. Потом медленно выдохнул, открыл глаза и принял то, что нужно было принять: прямо сейчас я не смогу. Можно стоять у этой панели хоть до скончания вселенной, но рука не нажмёт на руну. Что-то во мне изменилось за эти два месяца, и это не выбьешь кулаком из базальтовой плиты.

Мне нужно разобраться, что произошло в системе Ли-Эл. Не полагаться на акт Коллегии Ревизоров, не принимать на веру сухие формулировки отчёта, в который я даже толком не вчитывался, потому что до сих пор мне этого не требовалось, а разобраться. Поднять все материалы, изучить каждый из семи параграфов, выяснить, кто нарушил, что нарушил, каков масштаб, каковы обстоятельства. Верховный Трибунал никогда раньше этого не делал — не его функция, не его компетенция. Он выносит приговор, а не ведёт расследование. Но видимо, теперь придётся. Придётся самому разобраться, что там произошло с этой Ли-Эл и кто там что нарушил. А потом уже решать.

Я посмотрел на Нэриона, по-прежнему застывшего в силовом захвате, потом на голограмму Ли-Эл, мерцавшую спокойным лазурным огнём. Развернулся, подошёл к центральному терминалу и запросил полный массив данных по системе. Все материалы проверки Коллегии Ревизоров, все акты, протоколы, сопутствующие документы. Терминал отозвался, и информация хлынула потоком, заполняя пространство вокруг меня десятками голографических проекций. Работы было много.

* * *

Первое, что я услышал, было мерное попискивание — тихий электронный звук, ровный и монотонный. Он повторялся через равные промежутки, назойливо лез в уши и мешал спать. Я попытался повернуться на бок, но что-то мягко потянуло за палец на левой руке. Потом я ощутил давление на плече, тугую манжету, обхватившую предплечье. И ещё провода. Они шли от груди, и я чувствовал их кожей, прикреплённые к телу чем-то липким.

Я открыл глаза и увидел белый потолок. Плоские прямоугольные светильники, утопленные в подвесную плитку. И почувствовал запах антисептика и накрахмаленного белья.

Больничная палата? Вот это сюрприз!

Я осмотрелся. Справа от меня стоял металлический штатив с какой-то коробкой, на уровне глаз мигал экран кардиомонитора, рисуя зелёную кривую пульса, а сбоку от кровати пристроился аппарат для измерения давления, который и сжимал мне руку манжетой. На указательном пальце левой руки торчала прищепка пульсоксиметра, от неё тянулся тонкий провод к тому же монитору. Ещё три круглые наклейки электродов были налеплены на грудь, от них шли разноцветные провода к блоку, закреплённому на штативе.

В принципе, для человека, лежащего в больнице, я чувствовал себя на удивление нормально. Голова не кружилась, ничего не болело, тошноты не было. Руки и ноги слушались. Вообще, если бы не эти провода и не характерный больничный запах, можно было бы подумать, что я просто прилёг вздремнуть и проснулся не в том месте. Вот только я совершенно не понимал, как я здесь оказался.

Я лежал на кушетке и пытался восстановить последовательность событий. Что было до того, как я здесь очнулся? Я напряг память. Последнее, что я помнил отчётливо и в деталях: мой кабинет в юридической конторе Манькова. Поцарапанный рабочий стол, стул с продавленной подушкой, стопка папок. И напротив меня сидит бабка в малиновом берете. Зинаида Марковна, кажется. Или не Зинаида. Имя уплывало. Но берет я помнил прекрасно. Ядовито-малиновый, шерстяной, нахлобученный на самые брови.

И тему разговора я не забыл. Бабка жаловалась на соседского кота. Тот залезал к ней через форточку и жрал колбасу. Бабка спрашивала, можно ли по закону как-то на это дело повлиять. Бред лютый, но бывают клиенты и похлеще. Я что-то ей отвечал, а потом…

Потом случилось что-то странное. Накатило без предупреждения, прямо посреди разговора. Внезапная тяжесть в груди, давящая, тупая, сразу на всю грудную клетку. Глаза резанул яркий белый свет, он был везде, залил всё вокруг: и бабку, и стол, и стены. Потом свет схлопнулся в точку, и в голове замелькали какие-то рваные картинки, которые я не мог ни опознать, ни объяснить.

Одновременно с этим тело перестало слушаться, пальцы онемели, а в ушах загудело. Меня заполнило ощущение, которому я не мог подобрать названия: накрыло что-то чужое, непонятное, огромное, заполнившее каждую клетку моего тела. А потом наступила темнота. Просто выключили свет, и всё.

А потом я открыл глаза здесь. В этой палате. С проводами на груди и прищепкой на пальце.

Получалось, что между бабкой в берете и этой кушеткой не было вообще ничего. Никакого промежутка. Секунду назад я сидел в кабинете, а сейчас лежу в больнице. Как я сюда попал? Что со мной произошло? Обморок? Инсульт? Эпилептический припадок? Я никогда ничем подобным не страдал. Давление у меня всегда было рабочее, голова не болела, сердце не прихватывало. Тридцать лет, здоров, курю относительно не много, пью умеренно. С чего бы мне вырубаться посреди приёма?

Вопросов было много, а ответов ни одного. Лежать и ждать не хотелось. Я аккуратно приподнялся на локте, потом сел, свесив ноги с кушетки. Провода натянулись, пульсоксиметр на пальце мигнул красным, кардиомонитор пискнул чуть громче обычного, но ничего не оторвалось и не отключилось. Голова была ясная. Тело слушалось нормально. Собственно, я бы мог встать и пойти искать врача, если бы не вся эта проводная конструкция, которая привязывала меня к аппаратуре.

Я сидел на кушетке, болтая ногами в тонких больничных носках, и разглядывал палату. Окно закрыто жалюзи, но сквозь щели пробивался дневной свет. На подоконнике стоял пластиковый стакан с водой. У стены напротив, за небольшой ширмой, виднелась вторая кушетка, пустая, без белья. Рядом с дверью на крючке висел пакет, вроде бы с моей одеждой, но отсюда я не мог разглядеть точно.

Дверь открылась, и в палату вошла медсестра — невысокая женщина лет сорока в голубой медицинской форме, с бейджиком на кармане. Она несла в руках планшет и пластиковый контейнер с какими-то ампулами. Увидев, что я сижу, она остановилась на полушаге.

— Вы зачем встали? — строго спросила она, ставя контейнер на столик у двери. — Лежать надо!

— Я нормально себя чувствую, — ответил я. — Ничего не болит, голова не кружится. Вы мне лучше скажите, как давно я здесь и что со мной случилось?

— Вас привезли полчаса назад. Вы потеряли сознание у себя дома. Племянница вызвала скорую.

Я посмотрел на неё и попытался уложить в голове то, что она сказала. Не уложилось. Вообще. Ни одно слово не встало на место. Во-первых, дома. Какой дом? Я был на работе. Сидел в кабинете и разговаривал с бабкой. Может, мне стало плохо на работе, меня отвезли домой, а уже оттуда вызвали скорую? Допустим. Хотя логичнее было бы вызвать скорую прямо на работу.

Но это ладно. Это ещё можно было объяснить. А вот второе слово не лезло ни в какие ворота. Племянница. Какая ещё на фиг племянница?

— Племянница? — переспросил я. — А вы меня ни с кем не путаете?

Медсестра взглянула в планшет и спросила:

— Таранов Илья Сергеевич?

— Он самый, — ответил я.

— Значит, не путаю.

Медсестра улыбнулась и подошла к кардиомонитору. Пальцы привычно забегали по кнопкам, она стала снимать с меня электроды, аккуратно отклеивая их от груди.

— Но у меня нет никакой племянницы! — сказал я, следя за тем, как она сматывает провода.

— Это вы уже сами решайте, кем вы друг другу приходитесь, — медсестра снова улыбнулась, сняла манжету с моего предплечья и стянула пульсоксиметр с пальца.

Она собрала провода, выключила монитор и вышла из палаты, оставив меня наедине с моим замешательством. Я сидел на кушетке и пытался сообразить, что происходит. Племянница. У меня нет племянницы. Вообще нет. Никогда не было. Может, меня действительно перепутали? Таранов Илья Сергеевич, ладно, совпало. Но какая-то девушка назвалась моей племянницей, вызвала мне скорую, и её это не смутило. Бред какой-то.

И ещё этот провал. Бабка, вспышка, темнота, больница. Между этими событиями у меня в памяти была абсолютная, непроницаемая пустота. Не сон, не обморочное забытьё, не мутные обрывки, а именно ничего. Чёрная дыра вместо воспоминаний. Такого со мной раньше не случалось.

Додумать я не успел. Дверь палаты распахнулась, и внутрь торопливо вошли три женщины. Точнее, девушка-подросток лет шестнадцати и две молодые женщины.

Девушка была худенькая, невысокая, с русыми волосами до плеч и мягкими чертами лица. Миловидная, с большими встревоженными глазами, в простой футболке и джинсах. Я видел её впервые в жизни. Одна из женщин, стройная брюнетка в тёмных брюках и белой блузке, тоже была мне совершенно незнакома.

А вот вторая — фигуристая блондинка в лёгком летнем платье была моей соседкой Мариной. И её присутствие здесь удивило меня, пожалуй, даже больше, чем присутствие двух незнакомок. Те могли зайти сюда случайно, но Марина… На случайность это было непохоже. Но что это тогда было? Что могла забыть в этой палате моя соседка, с которой у меня не было, по сути, ничего общего?

И ещё все они смотрели на меня с таким беспокойством и облегчением одновременно, что мне аж стало неловко.

Пока я судорожно перебирал в голове варианты, кто эти люди и что они здесь делают, девчонка сорвалась с места, подбежала ко мне, обхватила руками за шею и выпалила:

— Дядя Илья, как же вы нас напугали!

* * *

Дорогие читатели!

Вот и подошла к концу история Великого Иллитара. Авторы искренне надеются, что она вам понравилась, и по традиции ждут ваших комментариев и лайков, если вы забыли их поставить.))

Но история Иллитара закончилась, а история Ильи Таранова только начинается. И мы уверены, что она будет не менее интересной. Потому что есть много историй про попаданцев и вселенцев разных мастей, но вот истории реципиента после того, как его тело оставил попаданец, ВООБЩЕ НЕ СУЩЕСТВУЕТ!

А значит, надо такую написать. И она будет написана. И будет весело, и мало нарушителям закона не покажется.

Чтобы не пропустить старт цикла о приключениях Ильи Таранова после отлёта Иллитара, подписывайтесь на авторов. И тогда вы получите уведомление о новой книге

PS

Тем, кому ждать не хочется, напоминаем, что Деевым Денисом сейчас пишется и выкладывается цикл книг про приключения Манькова в суровые 90-е, куда его отправил Иллитар. Если вы вдруг пропустили старт 1-го тома, то сейчас самое время начать его читать.

1-й том цикла называется «ЗВОНИТЕ МАНЬКОВУ!», и вы можете прочитать его по этой ссылке: https://author.today/reader/622289/5947552

Ну а если хотите ещё что-нибудь про попаданцев, то можете ознакомиться с циклом Алексиса Опсокополоса «ХОЗЯИН ОБЛАЧНОГО ТРОНА». Сейчас дописывается 4-й том.

1-й том находится по этой ссылке: https://author.today/reader/496218