Между Рогачевым и Жлобиным

31 мая 1942 год

Лес сомкнулся за нашими спинами колючими еловыми лапами. Мы двигались мучительно медленно. Лошадь попалась нервная: то и дело всхрапывала, дергала оглобли, отчего телега предательски скрипела. Тащить за собой эту подводу и трех перепуганных, упирающихся коров — то еще удовольствие.

Утренний лес полнился птичьими трелями. Природа вокруг была так прекрасна, что впору бы просто остановиться и любоваться, но задачи у нас стояли совсем иные. Одна мысль сверлила мозг: уйти бы поглубже в дебри, пока немцы не опомнились и не поняли, куда испарилось их мясо. Вся надежда сейчас была на деда. На то, что старик успеет пустить в ход гранату и заберет с собой как можно больше фрицев, разменяв собственную жизнь на спасительное для нас время.

К полудню, когда ноги уже начали гудеть от бесконечных буреломов, мы вышли к глухому, заросшему папоротником урочищу. Место было скрытное, со всех сторон прикрытое густым подлеском и вывороченными корнями упавших елей — то, что надо.

И в этот момент о себе заявила коза. Привязанная к телеге, она семенила за нами всю дорогу, а теперь встала как вкопанная и растопырила ноги. С завязанной мордой она глухо и сдавленно попыталась заблеять, но ничего не получалось, и от этого коза занервничала еще больше.

Лиза остановилась, поправила на плече ремень трехлинейки и кивнула на животное: — Стёп, глянь. Ее же разорвет сейчас. Вымя как барабан, не доили ее почему-то со вчерашнего дня. Вон как шумит, извелась вся. Надо что-то делать.

Я оглядел измотанных парней и уставшую лошадь — шли мы через бурелом хоть и медленно, но вымотались все знатно.

— Привал, — скомандовал я. — Дальше трех коров живьем не потащим. Забьем и разделаем их прямо здесь.

Парни и так всё понимали. Мартын молча скинул с плеча арбалет, аккуратно пристроил его на телегу и достал из вещмешка тяжелый тесак. Но резать скотину прямо сейчас не стали — желудки сводило от голода. Валить и свежевать коров натощак — та еще затея, тут силы нужны. Поэтому мы решили, что сперва нужно подоить козу, чтобы выпить хоть немного молока.

Пока Мартын отводил обреченных буренок чуть в сторону, Лиза решительно закатала рукава гимнастерки. Вытащила из телеги немецкую каску, приспособленную под хозяйственные нужды, и подошла к козе. — Попробую подоить, — сказала она, но тут же тяжело вздохнула, примеряясь к брыкающемуся животному.

Я лишь краем губ улыбнулся, обменявшись взглядом с Мартыном. Наблюдать за тем, как городская девчонка, чьи пальцы привыкли с ювелирной точностью выбирать свободный ход тугого спуска снайперской винтовки, пытается совладать с упрямой деревенской козой, было по-своему забавно.

Она присела на корточки, пристроила перевернутую каску между колен и решительно, как к затвору, потянулась к вымени. Сжала, дернула. Коза возмущенно мотнула перевязанной мордой. Лиза нахмурилась, перехватила жестче и дернула еще раз.

Животное глухо заблеяло сквозь путы, истерично крутнулось на месте и метким ударом копыта выбило каску из рук девушки. Посудина со звоном отлетела в папоротники.

— Ах ты ж зараза! — сквозь зубы процедила Лиза. Ее темные глаза недобро блеснули, казалось, она сейчас плюнет на все и попросту пристрелит строптивое животное.

— Ну кто ж так доит, Лизавета? — раздался сзади насмешливый голос Игната.

Он стоял неподалеку, крутя в руках тесак, и откровенно скалился.

— Тут, Лизавета, руки из нужного места расти должны, — хмыкнул он, сплевывая в траву. — Это тебе не в кустах с винтовочкой отлеживаться, тут работать надо уметь. Отойди уж, белоручка городская, а то животину покалечишь со своей дурной силой.

Лиза медленно выпрямилась. Лицо ее окаменело, и она смерила парня таким тяжелым, ледяным взглядом, что улыбка у него тут же начала сползать с лица.

Я шагнул вперед, отрезая Игната от Лизы, и с ледяным спокойствием положил руку на плечо пацана.

— Ты, Игнат, язык-то попридержи, — мой голос звучал тихо, но твердо. — Перед тобой, вообще-то, старший по званию. Она коз, может, и не доила никогда, зато немцев бьет так, что тебе еще учиться и учиться. Так что давай с уважением. Понял меня?

Спесь с Игната слетела мгновенно. Он сглотнул, виновато покосился на Лизу, затем перевел взгляд на меня и поспешно кивнул.

— Понял, командир, — буркнул он, пряча глаза. — Я ж так, помочь хотел… — Иди корову вали, помощник, — отрезал я, отпуская его плечо.

Игнат, красный до корней волос, в досаде швырнул тесак на землю, развернулся и зло пнул кочку. Затем, спохватившись, что нож ему все-таки нужен, нагнулся, чтобы поднять брошенное в сердцах лезвие.

Он оказался к козе спиной. И это было его роковой ошибкой.

Коза, и без того взвинченная, увидела перед собой новую цель. В ее козлином мозгу сработал какой-то свой, дикий триггер. Животное прижало уши, сделало короткий, стремительный выпад и с глухим стуком с разбегу впечатало крепкие рога прямо в тощий зад нагнувшегося Игната.

— Мля-я-я! — истошно взвыл пацан.

Он нелепо взмахнул руками, выронил едва подобранный тесак и лицом вперед улетел в густые, усыпанные росой кусты можжевельника. Раздался громкий треск веток и возмущенное сопение.

Секундная тишина повисла над поляной.

А затем Лиза не выдержала. Ледяная броня треснула, и она звонко, искренне расхохоталась, прижимая ладонь к губам. Я хмыкнул, чувствуя, как напряжение последних суток отпускает грудь, и тоже засмеялся. От оврага раздался басовитый гогот Мартына.

И сквозь этот наш смех вдруг прорезался еще один звук. Сначала робкий, неуверенный смешок, а затем звонкий, искренний детский хохот. Петька стоял у телеги и смеялся до слез, размазывая по заплаканному личику грязные разводы.

Это была его первая улыбка. С тех самых пор, как мы ушли, мальчишка сидел грустный и нахохлившийся. Все кругом были для него чужими, непонятными. Он всё время молчал, но мы его не дергали — давали время оттаять. И вот, наконец, прорвало.

Из можжевельника, отплевываясь от иголок и потирая ушибленное место, вылез взъерошенный Игнат. Он исподлобья, с дикой обидой глянул на козу, потом на хохочущего Петьку, и вдруг сам виновато зашмыгал носом, растягивая губы в глупой улыбке. Злиться на животное было смешно.

— Тёть Лиз, разрешите? — Петька, все еще улыбаясь, подошел к рогатой террористке.

Он почесал ее между ушами, что-то ласково зашептал, а потом со знанием дела пояснил: — Это ж Заноза. Она завсегда такая вредная да бодучая. Чуть что не по ней — сразу рогами машет. С ней лаской надо.

Коза мгновенно обмякла. Мальчишка привычно присел, подобрал немецкую каску и ловко, со знанием дела, принялся ее доить. Тугая белая струя с шипением ударила в жестяное дно. Звонкий стук капель в этот момент казался нам самой приятной музыкой на свете.

Я подошел к Лизе и ободряюще коснулся ее плеча. Она накрыла мою ладонь своей — холодной, пахнущей порохом и лесом.

Уже через пару минут каска была полна до краев густым, пенным парным молоком. Мы пустили ее по кругу, передавая друг другу как самую большую драгоценность. Пили прямо через край, жадно, большими глотками, утирая белые усы и жмурясь от удовольствия. Вот она — настоящая награда! Сладкое, теплое молоко разливалось по пустому желудку, придавая сил и сразу поднимая настроение. Все радостно заулыбались, хоть на мгновение забыв о войне, лесе и постоянном голоде.

А уж после того, как последняя капля была выпита, мы взялись за тяжелое дело. Мы подогнали коров к самому краю оврага, где земля уже была выстлана еловым лапником. Мартын, хоть и рос в деревне, коров отродясь сам не забивал. Он с легкой неуверенностью переминался с ноги на ногу, косясь на Игната. Тот, жилистый и сноровистый, взялся обучать товарища, подсказывая на ходу.

— Ты не дрейфь, — вполголоса наставлял Игнат, передавая Мартыну топор. — Встань чуть сбоку. Бей обухом прямо меж рогов. Только не жалей, бей со всей дури, в один мах.

Мартын нерешительно перехватил тяжелую рукоять, коротко замахнулся, примеряясь. Потом резко выдохнул, напряг спину, размахнулся шире — и ударил.

Раздался глухой удар обухом, тяжелый хрип — и первое огромное животное грузно осело на землю. Мартын замер, тяжело дыша, сам опешив от того, как складно и точно у него всё вышло с первого раза.

— А говорил, не умеешь! — довольно хмыкнул Игнат. — Молоток, Мартын, чисто сработал! — одобрительно похвалил я.

Оставшиеся две коровы тут же шарахнулись, тревожно замычали, натягивая веревки. Они испуганно задергались, выкатывая белки глаз. На мгновение сердце невольно сжалось от жалости. Корова — это же кормилица, спасение от голода. Губить такую скотину всегда тяжко. Но куда деваться? В лесу сотни голодных ртов, которых нужно кормить, чтобы воевать дальше. Жестокая необходимость.

В ясном свете дня блеснули лезвия ножей. Воздух мгновенно наполнился густым, сладко-железистым запахом теплой крови и вспоротого нутра.

Лиза замерла. Я увидел, как побелели костяшки ее пальцев, добела вцепившихся в ремень винтовки. Лицо девушки вмиг потеряло краски. Она судорожно сглотнула и стала шумно, короткими рывками втягивать воздух через рот, стараясь не дышать носом, лишь бы не чувствовать приторного мясного духа. Она явно отчаянно боролась с подступившей к горлу тошнотой.

Игнат, по локоть измазанный в крови, тоже взглянул на нее, вытер пот со лба тыльной стороной руки, размазав по лицу кровь.

— Что, городская? — криво усмехнулся он, кивнув на распотрошенные туши. — Мутит с непривычки? Иди вон, подыши цветочками, пока в обморок не грохнулась. Тут работа грязная, деревенская.

Лиза вспыхнула, ее глаза потемнели от ярости. Она сделала шаг вперед, явно собираясь сказать что-то резкое или, чего доброго, самой полезть в эту кровавую кашу, просто чтобы доказать обратное.

Этого допустить было нельзя.

— Игнат, за ножом следи, а не языком мели, — бросил я негромко, но так, что пацан сразу заткнулся.

Я повернулся к Лизе. Мне нужно было увести ее отсюда, но сделать это так, чтобы не задеть ее профессиональную гордость.

— Лиза, — я сделал шаг к ней. — Оставь. Здесь чисто физическая работа, мы с парнями втроем быстрее управимся. Запах крови по низине уже тянет прилично. Если вдруг патруль немецкий поблизости окажется, а тем более с собаками — унюхают и срисуют нас в два счета. Нам без хорошего дозора сейчас никак нельзя. Поднимись на взлобок, к старым соснам. Мне нужны твои глаза и уши. Прикрой нас.

В ее взгляде на секунду мелькнула благодарность, которую она тут же спрятала за холодной маской.

— Поняла, — коротко кивнула она. Подхватила винтовку и бесшумной тенью растворилась в зарослях, занимая позицию.

Мы продолжили работу. Задача стояла адская: забить и разделать всех трех коров прямо здесь. Я прикинул расклад. Белый ждал свою долю, и ждал уже просоленной. В такую жару сырое мясо не доехало бы и до вечера. Но весь запас соли мы оставили в лагере, а значит, везти придется всё на себе. Дотащить три туши до наших, засолить и только потом делить. Другого выхода нет.

Но три коровьи туши на одну старую телегу не впихнешь. От такой тяжести лошадь просто рухнет на лесных буераках. Выход был один: брать только чистую мякоть.

Разделка шла тяжело, руки по локоть скользили в липкой крови, спина горела огнем от напряжения. Мы безжалостно срезали мясо, скидывая тяжелые кости, копыта и шкуры в глубокий овраг — потом закидаем ветками, и зверье само растащит.

Я как раз вываливал тяжелые внутренности, когда краем глаза заметил, как Игнат орудует ножом. Он пыхтел, вырезая огромную, темную коровью печень, но делал это зло, дергано, явно вымещая на туше какую-то свою обиду. Его лезвие скользнуло в миллиметре от тугого зеленоватого пузыря.

— Стой! — я перехватил его запястье, сжав так, что пацан охнул. — Ты куда режешь, дурак⁈

— Пусти! — огрызнулся Игнат, пытаясь вырвать руку. — Чего привязался?

— Глаза-то разуй, — я ткнул лезвием своего ножа в сторону печени. — Пузырь желчный видишь? Еще бы на волос взял, и распорол. Желчь бы пошла — и пиши пропало. Всю печень, да и мякоть вокруг выкинуть пришлось бы. Жрать такое невозможно. А в лагере раненые харчей ждут!

Игнат побледнел, уставившись на зеленоватый мешочек, который он едва не проткнул. Спесь с него мигом слетела.

— Я… не доглядел, Стёп, — пробормотал он, виновато опуская нож.

— Глядеть в оба надо, а не горячиться, — произнес я, отпуская его руку. — Давай аккуратно подрезай, у самого основания.

Мартын, стоявший рядом с топором, укоризненно покачал головой.

Когда горы чистого мяса были готовы, встал вопрос погрузки. Впереди был целый день пути до лагеря.

— Мартын, Игнат, рубите папоротник и крапиву, да побольше! — скомандовал я.

Мы густо выстелили дно телеги жгучей зеленью, плотно уложили куски мяса, а сверху снова накрыли толстым слоем лопухов, крапивы и еловых веток. Только так можно было создать «подушку», которая убережет добычу от мух и солнца. Телега тяжело осела, но должна была выдержать.

Руки и одежда слиплись от подсыхающей крови, кожу стянуло так, что чесалось все тело. Отмываться здесь было нечем, но я помнил, что по нашему маршруту, примерно в получасе хода, есть ручей. Там и приведем себя в порядок.

Я поднял взгляд к старым соснам. Там, среди темных веток, угадывался изящный силуэт Лизы. Я спиной чувствовал ее внимательный взгляд всё то время, пока мы возились в этой крови. И сейчас, когда наши взгляды на мгновение встретились сквозь листву. В этом безмолвном зрительном контакте промелькнуло что-то теплое, сокровенное, понятное только нам двоим — та невидимая нить, которая с каждым днем связывала нас всё крепче. Я коротко махнул ей рукой, подавая знак спускаться.

— Заканчиваем, — я окинул взглядом нашу процессию. — Собираемся и выдвигаемся.

Я обернулся к мальчишке, который тихо стоял в сторонке.

— Петька, держи веревку. Теперь ты Занозу ведешь. Справишься? — спросил я.

Малец серьезно кивнул, крепко ухватившись за повод. Коза, словно почувствовав в нем родственную душу, не стала брыкаться и послушно ткнулась мордой ему в плечо.

Но этот час пути до ручья вымотал нас едва ли не больше, чем сама бойня на ферме. Лошаденка, тянувшая телегу, тяжело всхрапывала и косила налитым кровью глазом. Груз был нешуточный. Гора мяса давила на оси, узкие колеса то и дело вязли во влажной лесной подстилке, переваливались через толстые корни сосен.

В какой-то момент правое колесо с чавканьем ухнуло в глубокую, скрытую папоротником рытвину. Лошадь рванула раз, другой, заскользила копытами по сырой земле и жалобно заржала, отказываясь тянуть дальше. Телега встала намертво.

— Приехали, — выдохнул Игнат, утирая пот рукавом. — Так и знал, что не дотащим мы столько! Надо было часть туш там скинуть. Загоним лошадь, и сами тут ляжем.

— Отставить панику, — жестко оборвал я, подходя к застрявшему колесу. — Дотащим. Ни грамма не бросим. Давай, упирайся плечом. Мартын, бери под уздцы, как скомандую — тяни!

Мы с Игнатом навалились на липкий от крови борт. Спину тут же обожгло тяжелым напряжением, сапоги заскользили по влажному мху. Телега нехотя подалась, чавкнула густой грязью, и колесо с хрустом выскочило на твердое.

— Тяжко идет, — мрачно констатировал Мартын, проверяя ось. — Думали, полицаев прирезали — и дело с концом, а тут лес все жилы вытянет. Не всё так просто оказалось.

— Справимся, — процедил я, растирая ноющее плечо. — Главное, не останавливаться.

Мы снова с Игнатом навалились на борт. Поднапрягли что было мочи…

— Давай! — выдохнул я.

Мартын потянул за уздцы, лошадь напряглась и рванула вперед. Телега нехотя подалась, громко чавкнула густой грязью, и колесо, наконец, с хрустом выскочило на твердое.

Солнце пекло нещадно, над телегой с мясом гудел рой мух, а от сладковатого запаха крови, въевшегося в одежду и руки, мутило. Увидев блеснувшую в низине воду, все не сговариваясь ускорили шаг.

Вода оказалась ледяной, сводящей мышцы. Мы жадно умывались, отмывали руки, оттирали ножи. Красные разводы тут же подхватывало и уносило быстрое течение.

Петька сидел на корточках чуть в стороне, ниже по течению. Он уже успел развязать Занозе стянутую веревкой морду, и теперь коза жадно пила воду. Я подошел, присел рядом, зачерпнул горстью воду и плеснул на шею. Надо было как-то разговорить мальчишку, вытащить его из оцепенения, чтобы он поскорее обвыкся среди нас и перестал чувствовать себя чужим.

— Как ты, боец? Ноги не стер? — негромко спросил я.

— Нормально, — так же тихо ответил он, не поднимая глаз от воды.

— Петь, — мягко позвал я. — А как вы с дедом на той ферме оказались?

Мальчишка замер. Рука, гладившая козу по загривку, остановилась.

— Мы из Городца, что под Рогачевом… — тихо начал он, глядя, как вода огибает камни. — Тятька на фронт ушел в первые дни. А мамку… мамку полицаи убили по осени. За то, что хлеб и теплые вещи прятала.

Он шмыгнул носом и продолжил:

— Деда Матвей меня ночью в лес увел. Мы долго по чащобам прятались, а потом под облаву попали. Нас на ферму эту и погнали. Дед сперва хотел вид сделать, что мы чужие. Да только полицай один нас признал. Тятька-то мой до войны председателем был, его все в округе знали.

— И что немцы? — нахмурился я.

— А они сразу смекнули, как деда запугать, — голос мальчика дрогнул, но он упрямо сжал кулаки. — Меня к стенке приставили, автоматы навели. Сказали через переводчика: будешь, старый, на нас работать, скот резать… Меня не будут трогать. Сбежишь или откажешься — пристрелим. Вот деда и гнул спину день и ночь. Всё терпел, чтоб только меня живым оставили.

Петька замолчал на миг, а потом поднял на меня свои не по-детски серьезные глаза:

— А когда вы пришли… Дед мне сразу шепнул: молчи, говорит, что внук мой.

— Это еще зачем? — не понял я.

Петька опустил голову, ковыряя пальцем мокрую землю.

— Не знаю… Он чудной какой-то стал в последние дни. Всё прятался от меня, ногу приволакивал, будто болит сильно. Бледный ходил, потный весь, засыпал на ходу. И глаза какие-то, страшные… Говорил, сил у него больше нет. А тут вы… Деда испугался сильно. Он же на немцев работал. Говорил: вы злые будете, бросите меня в лесу одного, если узнаете, что я его внук. Вот и велел говорить, что я чужой, приблудный. Чтоб вы меня с собой увели… — Мальчишка вдруг судорожно вздохнул, голос его сорвался на тонкий жалкий шепот. — А теперь…. Я теперь совсем один остался.

Я тоже вздохнул, положил руку на его худенькое плечо и крепко сжал. Я молчал. Да и какие тут нужны слова? Война безжалостным катком прошлась по этой маленькой жизни, оставив только пустоту.

— Ты теперь не один, Петька, — твердо сказал я. — У тебя мы есть. Пошли. Нам еще топать и топать.

Петька всхлипнул, торопливо вытер грязным кулаком набежавшие слезы и судорожно кивнул. Он подошел к козе, замотал ей морду тряпицей, и мы двинулись в путь.

Дорога вымотала нас окончательно. Мы шли молча, экономя каждую каплю сил. Телега тяжело скрипела на ухабах, солнце медленно катилось к закату, окрашивая верхушки сосен в багровые тона. Ноги налились свинцом, плечи ныли от лямок винтовок. Казалось, этому зеленому лабиринту не будет конца.

И только когда лес расступился, и в сгущающихся сумерках показались знакомые очертания густой длинной стены Малинника, я позволил себе выдохнуть. Наконец дошли.