Интерлюдия

Жлобинский район

4 июня 1942 года

Серое предрассветное марево уже проступало сквозь стволы, делая тени резче. Герда рвала поводок. Фогель едва удерживал её, намотав ремень на кисть. Овчарка шла низко, сдавленно дышала в мох, но вдруг сбилась. Герда коротко взвизгнула, закружилась на месте, тычась носом то вправо, то влево. След здесь явно рвался.

Фогель присел на корточки, коротким рывком усадив и собаку. В сером утреннем свете он внимательно осмотрел землю.

Сзади неслышно подошёл Айдингер.

— Что там? — негромко спросил гауптман.

— Разошлись здесь, — Фогель указал рукой. — Лошадь погнали вправо. След легкий, галоп. Нарочно погнали прочь. — Он кивнул левее, на глубокие темные вмятины в грунте: — Тут следы ушли глубоко, грунт продавлен. Те же двое. Спустились в низину.

Айдингер проследил взглядом за цепочкой следов. Они вели прямо в серую, чавкающую хлябь, поросшую редким чахлым кустарником. Болото. Следы были странными — они шли не по прямой, чуть дальше начали вилять, делать нелогичные петли, уводя всё глубже в топь.

Гауптман холодно усмехнулся.

— Нет, — решительно и тихо сказал он. — Нас водят за нос, Фогель.

Он шагнул к краю топи, но на мох не наступил. Внутри него всколыхнулось раздражение — этот русский щенок и его лесные крысы думают, что могут переиграть его так же легко, как тупого борова Дикмана? Считают, что немецкий офицер, словно слепой щенок, покорно полезет в трясину на верную смерть?

— Они знают, что мы идём по пятам. Поняли, — голос Айдингера звучал как лязг затвора. Анализ ситуации уже сложился в его голове в чёткую схему. — Лошадь — приманка для собаки. Болото — капкан для нас. Если мы пойдём по их следам, то сгниём в этой трясине.

Фогель молча смотрел на командира, ожидая приказа. Он не сомневался. Если Айдингер говорит, что это ловушка, значит, так оно и есть.

Айдингер расстегнул поясной подсумок и достал туго сложенную штабную карту, разворачивая её прямо на весу. Провел узким пальцем по маршруту: от Денисовки к Горелому пню, где был схрон, а затем — к их текущей точке на краю болот.

— Этот след пустышка. Фальшивка не иначе, — чеканя слова, произнёс гауптман. — Они хотят нас утопить. Но давай рассуждать логически. Они несли мясо, верно? Тяжёлый груз. Зачем? Чтобы кормить свой партизанский сброд. А где их лагерь? Точно не в болоте — там не выжить.

Его палец скользнул по карте в сторону от топей, описывая дугу вокруг Денисовки, и остановился на обширном зелёном пятне, обозначавшем густые, труднопроходимые заросли. Здесь наверняка их Малинник.

— Мы пойдем сюда, — уверенно сказал Айдингер. — Естественная крепость. Стена из колючек и валежника, куда ни один идиот из тыловой жандармерии не сунется. Если они притащили туда свежее мясо на целую ораву, им придётся его готовить. Вялить, коптить, жарить, чтобы не сгнило. Сырым они его жрать не станут.

Айдингер сложил карту и сунул её обратно в подсумок. Глаза его загорелись холодным азартом хищника, почуявшего настоящую кровь.

— Огонь означает дым. Копчёное или жареное мясо — это жир и гарь. В такой влажной низине к вечеру запах костра и готовки разнесётся на добрую версту, если не больше. И он осядет низко к земле.

Он повернулся к Фогелю.

— Оставь следы на земле. Пусть Герда ищет ветер. Нам нужен запах дыма и жареного мяса.

Фогель коротко кивнул, но вдруг замялся. Он перехватил поводок, притянув Герду ближе, и бросил на командира полный сомнения взгляд.

— Герр гауптман… Их же там целый отряд, а нас только двое. Если мы сунемся туда без подмоги…

— Неужели ты думаешь, что я этого не понимаю? Или держишь меня за дурака? — резко оборвал его Айдингер, и в его голосе звякнул металл. — Мы не станем вступать с ними в открытый бой. Самоубийство оставим пехоте. Всё, что нам нужно — это выманить Степана. И вот когда он будет мертв…

Губы гауптмана медленно растянулись в зловещей, почти безумной улыбке, от которой веяло могильным холодом.

Фогель хотел было спросить, как именно Айдингер собирается его выманивать, но, увидев эту улыбку, проглотил остатки возражений. Спорить с гауптманом было бессмысленно и опасно. Он перехватил поводок и щёлкнул пальцами, привлекая внимание овчарки.

— Such den Wind! (Ищи ветер!) — скомандовал он тихо и одновременно властно, сделав жест рукой вверх.

Герда, до этого рвавшаяся в болото, послушно замерла. Она подняла крупную голову, задвигала ушами и начала старательно втягивать ноздрями лесной воздух, поворачивая морду из стороны в сторону. Но ветер пока приносил лишь сырость гниющих топей да запах прелой листвы.

— Идём в сторону Малинника, — скомандовал Айдингер, поправляя фуражку. — Они не птицы, по воздуху не летают. Рано или поздно наткнемся на их следы у периметра. Вперёд.

Развернувшись спиной к болоту и фальшивому следу, два немецких профессионала и овчарка бесшумными тенями заскользили сквозь лес. Они шли долго. Был уже разгар дня, но от вчерашней жары не осталось и следа. Небо над верхушками елей медленно, но неумолимо затягивало тяжелыми темными тучами. Айдингер то и дело бросал наверх хмурые взгляды: это было крайне скверно. Если они не успеют до того, как хлынет дождь, вода безжалостно превратит все следы в месиво, а влага прибьет к земле и уничтожит запахи. Времени оставалось в обрез.

Внезапно Герда напряглась. Собака замерла на полушаге, шерсть на её загривке встала дыбом, а уши нервно дернулись вперед. Из пасти готов был вырваться предупреждающий рык.

Фогель мгновенно опустился на колено и железной хваткой сжал пасть овчарки, прижав её к своей ноге.

— Stumm (Тихо), — одними губами выдохнул он.

Айдингер плавным, выверенным движением скользнул за ствол ближайшего дерева, жестом приказав укрыться Фогелю. Впереди, сквозь шорох листвы, послышался хруст веток и приглушенные голоса.

Из-за густого кустарника на узкую тропу вышли двое. Девчонка лет пятнадцати, худая блондинка с косой, в мешковатой мужицкой куртке, она несла в руках перевернутую солдатскую каску, куда они, видимо, собирали грибы да ягоды. Рядом шагал бойкий вихрястый мальчишка лет десяти. Пацан шёл вразвалку, беззаботно сбивая листья с веток и то и дело раскручивая в руке самодельную пращу.

Они о чём-то спорили. Ни Айдингер, ни Фогель не знали русского языка, но гауптману и не нужен был переводчик. Он, как опытный разведчик, безошибочно читал интонации. Девчонка говорила резко, с явным упрёком, торопливо отчитывая пацана и тревожно оглядываясь по сторонам. Тот огрызался — звонко, упрямо и обиженно.

Вдруг в потоке чужой, непонятной речи мальчишка резко взмахнул рукой с пращой, и гауптман отчётливо уловил одно единственное, но самое важное слово:

— … Степан!..

Всё мгновенно встало на свои места. Картина сошлась. Айдингер победоносно усмехнулся. Медленно повернув голову к замершему Фогелю, гауптман посмотрел на него горящими от азарта глазами.

— Взять их живыми и без шума, — напряженно прошептал Айдингер. — Вот так мы и выманим тебя, Степан.

Жлобинский район

4 июня 1942 года

Мы вышли к лагерю ранним утром. Основной отряд уже вернулся и, видимо, отдыхал, потому что никого из бойцов не было видно. Но, несмотря на то, что на ногах оставались в основном лишь девчонки да малышня, стоянка понемногу оживала. Мои ребята, измотанные и грязные, тут же разбрелись кто куда: умываться к ручью, жадно пить или просто замертво падать на лежанки.

Я окинул взглядом лагерь. Небо сегодня хмурилось, затягиваясь плотной серой пеленой. И это хорошо. Во-первых, не будет вчерашней изнуряющей жары, а во-вторых, если пойдет дождь, он надежно смоет наши следы.

Меня самого от усталости валило с ног, но пока я не мог позволить себе такую роскошь, как отдых. Дел же в лагере было невпроворот. Нужно обязательно отправить группу, чтобы забрать припрятанное из телеги убитых полицаев. Там оставалось много ценного, а главное — соль. Вторая, не менее тяжелая мысль царапала мозг: нужно как можно скорее уводить жителей Денисовки с временной стоянки, нельзя им там надолго оставаться. Но как это сделать? Проводников сейчас нет. Ни Максимки в лагере, ни деда Макара. Да и я сам не могу сейчас оставить свой потрепанный боем отряд.

Лиза на мгновение задержалась рядом. Она окинула меня долгим, полным тревоги взглядом, ничего не сказала и целенаправленно зашагала прочь — к навесу нашей партизанской санчасти. Места там было не так уж много, поэтому раненых пришлось уложить довольно плотно друг к другу.

У костров суетился Василь, которого Лиза оставила за старшего. Он отлично справлялся со своей задачей, уверенно направляя девчат и малышню — работа кипела, все уже вовсю занимались заготовкой и засолкой принесенного мяса. Чуть поодаль, у воды, носился радостный Гром, путаясь под ногами у Розы, будто пересчитывая вернувшихся.

Я подошел к Василю.

— Дед Макар с Игнатом вернулись?

Василь, вытирая руки о засаленный импровизированный передник, наспех сшитый из старого мешка, мрачно взглянул на меня и покачал головой. Внутри заворочалась тревога. Это было не к добру. По всем расчетам они давно уже должны были перепрятать мясо в схрон и вернуться. Я лишь тяжело кивнул и, оставив его, зашагал к санитарному навесу.

Там Лиза уже о чем-то тихо переговаривалась с Зосей.

— Что у нас? — спросил я, подходя ближе.

— Пятеро раненых, — тихо ответила Лиза, обернувшись. — Один тяжелый.

Я сглотнул вставший в горле ком:

— Кастусь?

Лиза напряженно посмотрела на Зосю. Та, перебирая в руках чистые тряпицы, подняла на меня серьезный взгляд и молча кивнула.

— А Алесь? Не очнулся? — спросил я, глядя на бледное лицо Кастуся в углу навеса.

Зося слегка приободрилась, поправила выбившуюся из-за уха прядь.

— П-про-просыпался, — ответила она. — Мы ему б-б-бу-бульона дали, напоили… Но он снова уснул. Сил у него ссс… со-со-совсем нет. Крови много потерял.

Я кивнул, принимая доклад, и снова огляделся. Кого-то не хватало.

— А где Нина с Акимом делись?

Зося виновато опустила глаза:

— О-они в лес ушли… Я п-по-попросила. Лекарства-то у нас ещё есть, но их поберечь надо. А травы… моя мама всегда такие отвары делала, они иногда лучше таблеток помогают. Олесю нужен отвар из кра-крапивы и земляничного листа, чтобы кровь восстановить. А для ран Кастуся — ты-ты-тысячелистник… Он кровь останавливает хорошо.

Слова Зоси, пусть и логичные, мгновенно вытеснили усталость, заменив её раздражением. Стоило нам только уйти из лагеря, как тут же началось самоуправство! Дети. В лесу. Одни. Да еще и без оружия!

Я круто развернулся и быстро зашагал обратно к кострам. Василий, увидев мое лицо, сразу как-то стушевался, уже поняв, что разговор предстоит тяжелый.

— Василь, — позвал я жестко, вполголоса.

Завхоз торопливо подошел ко мне, нервно комкая в руках тряпицу.

— Кто велел их выпускать из лагеря? — спросил я, не повышая тона, но так, что Василь вздрогнул. — Кто на дежурстве стоит? Кто секреты в проходах держит?

Он отступил на полшага, вжимая голову в плечи:

— Дык… командир… — забормотал он, виновато отводя глаза. — Мое дело какое? Казан да припасы… Я ж не вояка, чтоб секреты проверять. Девчонка сказала — для раненых надо, я и не держал… Откуда ж я знал-то?

Я сделал медленный вдох, загоняя раздражение глубоко внутрь. Да и винить его было бессмысленно — он и правда просто деревенский паренек, поставленный к котлу. Но от этого не становилось легче. Лес вокруг лагеря с каждым днем становился все теснее и опаснее.

Вдруг Гром резко замер. Пес явно нервничал: он суетливо подбежал ко мне, снова застыл и напряженно уставился куда-то вдаль, в чащу. Уши у него встали торчком. Переминаясь с лапы на лапу и то и дело нервно облизываясь, он тихо, тревожно заскулил, поглядывая на меня. Собака явно что-то услышала.

Интерлюдия

Жлобинский район

4 июня 1942 год

Лес пах сыростью и горьковатым запахом увядающей зелени, дул ветер, нагоняя тучи и предвещая скорый дождь. Нина неторопливо шла сквозь заросли, то и дело останавливаясь и внимательно вглядываясь в высокую траву. Заметив очередную россыпь мелких белых соцветий тысячелистника, она наклонялась, ловко срывала жесткие стебли и складывала их в потертую немецкую каску, заменявшую ей корзинку.

Следом за ней, сердито сшибая пращой сухие ветки, плелся Аким. Всю дорогу от самого лагеря он не переставал возмущенно сопеть и ворчать, жалуясь, что его снова оставили в тылу собирать корешки, пока настоящие бойцы ушли на задание.

Нина выпрямилась, бросила в каску очередную горсть тысячелистника и стряхнула с колен налипший мусор.

— Нечего тебе возмущаться, — снисходительно бросила она. — Мал ты еще на задания ходить. Подрастешь немного, и через пару лет будет тебя Степа тоже брать.

— Да Степан уже сам видит, что я подрос! — возмущенно вскинулся Аким. — Мне вот осталось только пару фрицев уложить, чтобы доказать, что я тоже боец! И вообще, дура ты, Нинка. Какие еще пару лет? Войну вот-вот уже закончим!

Нина лишь грустно улыбнулась, поправляя каску в руках:

— Конечно, закончим… очень скоро закончим.

В этот момент кусты бесшумно раздвинулись. Из чащи вынырнул Фогель, тут же нацелив на них короткий ствол пистолета-пулемета МР-40.

— Nicht bewegen, oder ich schieße! — (Не двигаться, или буду стрелять!) — отрывисто рявкнул он по-немецки.

Следом из тени деревьев, словно из-под земли, вырос Айдингер. Он сделал быстрый шаг и грубо схватил Акима за плечо. Мальчишка тут же рванулся, как дикий зверек, попытался ударить немца зажатой в руке пращой. Но гауптман легко выбил оружие, наотмашь влепил Акиму тяжелую пощечину и повалил на землю, жестко придавив сапогом к жухлой листве.

— Ich brauche Stepan, euren Kommandanten! — (Мне нужен Степан, ваш командир!) — ледяным тоном произнес Айдингер, сверля Нину немигающим, тяжелым взглядом.

Нина, не понимая ни слова по-немецки, застыла от парализующего страха, и в этот же миг со всей ясностью осознала суть происходящего. Услышав из уст немца только одно знакомое слово — «Степан», она залилась слезами. Ее тело забила крупная дрожь:

— Не убивайте его! Отпустите! Он же маленький совсем!

Она в отчаянии бросилась вперед, пытаясь вырвать у них Акима, но Фогель тут же перевел ствол на нее, недвусмысленно качнув дулом.

Аким под тяжелым сапогом Айдингера извивался ужом, сыпал отборным матом и вдруг, извернувшись с дикой ловкостью, попытался впиться зубами в ногу гауптмана.

— Verdammt! — (Проклятье!) — глухо выругался немец и с безжалостной силой припечатал мальчишку лицом к сырой земле, выбивая из него дух.

Тогда Аким, поняв, что ему не вырваться, набрал в грудь побольше воздуха и заорал во всю глотку, срывая голос:

— Гром! Гром!! Сюда, Гро-оооом!!!

Нина снова дернулась к Акиму, но Фогель грубо, наотмашь отшвырнул ее. Девушка отлетела назад и тяжело завалилась на спину, больно ударившись о корни.

— Штепан… один! — рявкнул немец на ломаном русском, выплевывая слова с жестким, лающим акцентом и тыча пальцем в хрипящего Акима. — Иначе он… умирайт! Итти… и скажать! Штепан быть один ждесь!

Но Аким не сдавался. Дергаясь изо всех сил под чужим сапогом, с перемазанным грязью лицом, он продолжал истошно вопить на весь лес:

— Гром!!! Сюда! Грооом!!!

Герда занервничала, переступая лапами, и тревожно заскулила. Фогель натянул поводок, осаживая собаку. Айдингеру надоел этот шум. Он коротко, расчетливо и сильно ударил мальчишку, и Аким мгновенно обмяк, потеряв сознание.

Нина, перепуганная насмерть, громко всхлипнула, вскочила на ноги и бросилась бежать сквозь заросли.

Немцы молча смотрели ей вслед.

— Вы уверены, герр гауптман, что она не приведет сюда весь отряд? — нарушил тишину Фогель. — Стоит ли так рисковать ради этого Степана?

Айдингер усмехнулся:

— Я знаю, как он будет действовать. После Денисовки они вряд ли в состоянии сейчас сражаться, а в его отряде одни дети. Он возьмет с собой только свою ведьму. И мы будем к этому готовы.

Гауптман посмотрел на Фогеля, весело усмехнулся, а после твердо скомандовал:

— Проследи, куда побежит девчонка. Когда Степан и ведьма выдвинутся, иди по их следу. Ты ударишь со спины, а я буду ждать здесь. Этот щенок будет приманкой.

Фогель коротко кивнул и бесшумно растворился в лесу вместе с собакой.

Айдингер достал из подсумка моток прочной веревки. Действовал он быстро, расчетливо, со знанием дела, но внутри у него всё клокотало от мрачного, лихорадочного предвкушения. Подтащив бесчувственного Акима к толстому стволу, немец завел руки мальчишки за дерево и туго стянул запястья жестким узлом. Грубая веревка мгновенно впилась в бледную кожу худеньких рук, но Айдингер, казалось, даже не смотрел на свою жертву. Его немигающий, болезненно блестящий взгляд был устремлен куда-то сквозь лесную чащу.

Степан. Одно только имя этого лесного дьявола заставляло кровь с гулом стучать в висках.

Гауптман сделал еще несколько витков вокруг груди мальчишки, намертво привязывая тело к стволу. С каждым резким рывком веревки в груди Айдингера вскипала черная, удушливая ярость. Перед глазами стояли растерзанные тела его егерей — элиты, гордости Рейха, которых этот партизанский ублюдок убил, как слепых котят. Вспомнился жгучий, выворачивающий наизнанку стыд и унижение от своего провала. Этот русский заставил его, опытного офицера, почувствовать себя беспомощным идиотом, загнанным в ловушку.

Айдингер с нечеловеческой силой затянул последний узел. Тонкие губы немца искривились в жуткой, почти безумной ухмылке.

«Приди же… — билась в голове исступленная, маниакальная мысль. — Иди сюда, за своим щенком. Я жду».

Он не убьет Степана сразу. О нет. Быстрая смерть для него — непозволительная роскошь. Айдингер будет ломать его медленно, долгими часами. Будет методично, с упоением вырывать из него крики боли, снимать с него шкуру заживо, заставляя захлебываться собственной кровью и умолять о пощаде. Он выпотрошит из него душу за каждого убитого егеря, за каждую каплю своего позора.

Если мальчишка сейчас и очнется, то не сможет даже пошевелиться. Но для гауптмана Аким уже перестал существовать — он был лишь куском мяса, идеальной наживкой на крючке.