Жлобинский район

3 июня 1942 года

Лес дышал промозглой сыростью. И вроде бы лето уже как началось, но июньские ночи в наших краях обманчивы. Днем солнце печет, а как стемнеет — от болот тянет холодным туманом, да порой так потянет, что зуб на зуб не попадает.

Мы шли гуськом, стараясь ступать по одним следам и не хрустеть сушняком. Я шел первым, прямо за мной бесшумно семенил Гром, а следом тянулся весь мой партизанский отряд. Отряд… Одно название. Подростки да дети. Мне и самому-то теперь всего восемнадцать, а для них я сейчас и за взрослого, и за командира, и за батьку.

Таковы реалии. Война не смотрит в документы, она просто вышвыривает из детства, всучивая в руки винтовку вместо школьного портфеля. Но, если честно, когда я оглядывался на эту цепочку худых, ссутулившихся в сырости фигур, сердце щемило не столько от жалости, сколько от странной гордости. Эти пацаны и девчонки научились растворяться в лесу, терпеть холод и не скулить. Они не сломались в Красном Береге, сами вызвались в отряд, хотя ведь могли же уйти в эвакуацию с остальными. Они сцепились в одну стаю, и пока мы держимся друг за друга вот такой мертвой хваткой — мы настоящая сила. Сила, с которой этим гадам придется считаться.

Я специально уводил группу подальше от Денисовки. Если рассуждать логически, каратели пойдут по старому тракту. Нам нужно было сесть в засаду километрах в десяти от деревни, у изгиба дороги за Змеиным оврагом. Заметим их там, и тогда у нас будет часа два, а то и три, пока они до Денисовки дотопают. Этого времени как раз хватит, чтобы отправить гонца, поднять лагерь и встретить гостей с большими силами.

Когда деревья расступились, обнажив лысый холм, я поднял кулак. Группа замерла и тут же посыпалась в мокрую траву, тяжело дыша.

Я осмотрелся, в уме прикидывая расстояния. Мы отмахали ровно половину пути. Идеальное место. Вот здесь и надо оставить Акима с Громом. Лучшей точки для промежуточного поста не придумаешь: отсюда что до нашей будущей засады у Змеиного оврага, что обратно до лагеря — шагать одинаково. Своеобразный узел связи. Случись что, чутье пса и быстрые ноги Акима станут нашим главным козырем: как только от нас прибежит гонец с вестью о немцах, Аким перехватит эстафету и пулей помчится поднимать отряд.

Я достал флягу, сделал глоток и присел на корточки, оглядывая своих. Мартын времени даром не терял — тут же принялся деловито проверять затвор винтовки. Парень всё пытался казаться старше своих лет, сурово хмурил брови и всем своим видом выказывал, что он-то боец бывалый, не чета всяким новичкам. Роза с интересом поглядывала на парней и чуть заметно усмехалась. Глаза её в полутьме так и блестели азартом: было видно, как она гордится тем, что стала единственной девчонкой из всего отряда, которую взяли на такое важное и опасное задание. Аким тем временем привалился боком к теплому Грому, обнял его, греясь, и тихо заворковал псу на ухо что-то ласковое.

И еще трое новеньких жались чуть поодаль.

В лагере из-за суматохи мы и парой слов перекинуться не успели. Да и в пути было как-то не до знакомств и разговоров. Нужно было лес слушать да под ноги в темноте смотреть. Но сейчас выдалась минутка, чтобы познакомиться нормально, а главное понять, кто из них чего стоит.

— Ну, бойцы, — заговорил я вполголоса, придвигаясь к ним. — Давайте знакомиться наконец. Меня, как я понимаю, вы уже знаете, я — Степан. А вас как звать?

Первым встрепенулся лопоухий, чей цепкий, внимательный взгляд я заприметил еще при отборе. Он нервно передернул плечами, словно ему было тесно в собственной одежде, и затараторил, глотая окончания:

— Ну и меня Степкой зовут. Тезки мы, получается! Вы меня не зря выбрали, товарищ командир! Я вообще стреляю метко, батька учил, и в лесу не заблужусь…

— Погодь тарахтеть, — я усмехнулся, останавливая этот словесный понос. Парень явно загонял страх за болтовню. — Стёпа у нас тут уже есть, путаться в бою будем. Фамилия твоя как?

— Шпак.

— Вот и будешь Шпаком. Тебе идет, чирикаешь без умолку.

Шпак смущенно шмыгнул носом, но кивнул, соглашаясь.

Я перевел взгляд на второго — того самого плечистого, крепкого паренька. Несмотря на общую лагерную худобу, в нем чувствовалась порода. Сидел он ровно, винтовку держал не как чужую палку, а уверенно, на сгибе локтя. Взгляд спокойный, изучающий.

— Янык, — коротко представился он. Голос оказался ровным, едва ли подростковым — уже сформировавшимся, твердым мужским.

— С оружием обращаться умеешь?

— Приходилось, — так же коротко ответил Янык и чуть прищурился, вглядываясь в темноту.

Ничего себе, как держится. Сразу видно — наш человек. Основательный парень.

Третий: неприметный, жилистый пацан, он сидел чуть поодаль, вжав голову в плечи. Во время отбора он казался мне самым уравновешенным из всех, но сейчас гнетущий ночной лес и близость врага явно взяли свое. Он зябко кутался в безразмерный ватник, а когда Шпак рядом слишком резко махнул рукой, парнишка инстинктивно вздрогнул и сжался в комок, словно ждал удара. И теперь из темноты блестели только его огромные перепуганные глаза на бледном лице.

— А тебя как звать, боец? — я спросил помягче.

— Гоша… — выдохнул он едва слышно и еще крепче вцепился в свою винтовку, как в спасательный круг.

— Хорошо, Гоша. Держись Яныка, он парень надежный, в паре будете дозор нести.

Я обвел всех взглядом и перешел к делу:

— Значит так, орлы. Мы тут не для того, чтобы в героев играть. Наша задача — следить за дорогой. Превращаемся в сплошные глаза и уши. Наша цель — заметить колонну и подать сигнал. Если мы их увидим — сразу отходим. В бой вступать только в крайнем случае, чтобы прикрыть отход.

— А если они пройдут? — спросил Шпак.

— Не пройдут, — ответил я. — Мы заляжем так, что они нас не заметят. А уж если поймут, что мы здесь — у нас есть план, как их задержать. Но об этом позже. Сначала — разведка.

Шпак тут же оживился:

— Я могу кукушкой! Или совой! Я в деревне всех пугал!

Он сложил ладоши лодочкой, надул щеки и выдал странный, булькающий звук, больше похожий на то, как кто-то давится вареной картошкой.

Гоша испуганно вздрогнул. Янык тяжело вздохнул и потер переносицу. Роза, сидевшая рядом, не выдержала и фыркнула в кулак:

— Ага, Шпак. От такой совы немцы сами застрелятся, чтобы не мучиться, — прошипела она сквозь смех.

— Я могу волком! — тут же встрял Мартын, не желая отставать от новеньких в инициативе.

Он набрал полные легкие воздуха, выпятил грудь и завыл. Начиналось всё с грозного баса, но в самом конце что-то пошло не так, и леденящий душу вой сорвался на предательский поросячий визг.

— Тьфу ты, сорвалось, — смущенно зашептал Мартын, оправдываясь. — Щас, погодите, я ещё раз попробую…

Роза зажала рот рукой, содрогаясь от беззвучного хохота. Шпак тоже захихикал. Мартын обиженно засопел, яростно поправляя ремень винтовки.

— Отставить зоопарк, — я поморщился, хотя сам еле сдерживал улыбку. — Партизаны, мать вашу. На такие предсмертные хрипы не то что немцы — волки со всего леса сбегутся проверить, кто тут так мучается. Сделаем по-умному. Есть кто с нормальным слухом?

Роза перестала смеяться, чуть прикрыла глаза и выдала тихий, но очень чистый крик ночной птицы. Янык одобрительно кивнул, прокашлялся и глухо, на удивление натурально ухнул филином.

— Во, другое дело, — довольно хмыкнул я. — Значит, диспозиция такая. Как дойдем до места, Янык, берешь Гошу и идете в секрет. Выдвинетесь метров на пятьдесят вперед от основной группы, поближе к дороге, и лезете на деревья повыше, оттуда обзор лучше. Увидишь фары или услышишь гул, тогда подаешь сигнал филином. Два раза. Но вы — только разведка. Никакой стрельбы, даже если немец под вашим деревом нужду справлять сядет. Понял?

Янык коротко кивнул. Тут меня за рукав отчаянно дернул Аким. Мелкий смотрел на меня снизу вверх, и в глазах его плескалась смертельная обида. Он-то считал себя полноценным бойцом.

— Степ… а я? — зашептал он, едва не плача от возмущения. — Пусть вон Гоша в связные идет. Я тоже в секрет хочу! Я свистеть умею хорошо! Я с Розой в засаду сяду!

В подтверждение своих слов пацан вдруг сунул пальцы в рот и выдал такую тонкую, чистую и переливчатую соловьиную трель, что все разом притихли. У Шпака даже рот приоткрылся от удивления, а Мартын уважительно крякнул. Звучало так здорово и естественно, что мы невольно начали озираться по веткам.

Я присел перед ним на одно колено, чтобы наши глаза были на одном уровне. Сказать ему, что он мал — значит, растоптать.

— Талант, ничего не скажешь, — искренне похвалил я. — Но у тебя, Аким, задача будет такая, что никому другому не доверю.

Аким шмыгнул носом, замер, прислушался, перестав дуться.

— Мы у дороги будем стоять только дозором, — сказал я. — У нас пара винтовок, да мой автомат. Если попрут грузовики с карателями, мы их не удержим. Нас сметут. И нам нужна будет подмога у Денисовки.

Я указал рукой на высокий холм, возле которого мы остановились.

— Садишься вон там. Мы уйдем вперед, часа на два ходу. На таком расстоянии ты нас ни услышать, ни увидеть не сможешь. Если пойдут каратели, я пошлю к тебе кого-то из наших. Как увидишь связного — сразу всё поймешь. Да и Гром тебе заранее подскажет, он своих издалека почует. Как только наш до тебя доберется, ты разворачиваешься и летишь в лагерь. Ты — наши ноги.

Аким нахмурился, осознавая тяжесть возложенной на него миссии.

— Бежишь так, как никогда в жизни не бегал. Поднимаешь деда Макара, Лизу, всех! Они должны успеть выйти на перехват. От того, как быстро ты добежишь, зависят жизни всей Денисовки. Понял?

Мальчишка вытянулся в струнку. Обиды как не бывало. Он поправил свою великоватую кепку, сжал губы и решительно кивнул:

— Выполню, командир. Не подведу.

— Знаю, братец, — я потрепал его по плечу, — оттого тебе это и доверил. Давай, бери Грома и дуй на позицию.

Я перевел взгляд на пса и строго велел:

— Гром, слушайся Акима. Охраняй его, не подведи.

Пёс, словно поняв человеческую речь, тихонько заскулил и преданно вильнул хвостом. Аким кивнул мне, и они вместе шустро засеменили к холму.

Я развернулся к остальным:

— Ну всё, бойцы. Выдвигаемся к позициям.

Мы двинулись в путь. Шли молча, осторожно, экономили силы и старались не шуметь. Дорога заняла чуть меньше двух часов. Густая чаща постепенно сменилась более редким лесом, и наконец мы вышли к намеченному месту, откуда до тракта было рукой подать.

— Пришли, — тихо скомандовал я, собирая группу. — Значит так, слушай мою команду. Янык, Гоша — действуете, как договаривались. Берете правее, метров на пятьдесят вперед по тракту. Выбирайте деревья повыше и лезьте наверх. Ждем вашего сигнала.

Я оглядел остальных, прикидывая расстановку сил. В кучу сбиваться было нельзя, иначе накроют всех разом.

— Мартын, берешь левый фланг. Ты у нас хоть немного обстрелянный, справишься один. Залегай вон за теми поваленными стволами — укрытие там надежное. Роза, ты остаешься со мной в центре. Шпак идёт на правый фланг один. Как только увидишь колонну, сразу рвешь к Акиму. Доложишь обстановку, чтобы он бежал в лагерь, поднимал отряд и чтобы они срочно выдвигались в Денисовку. Ты — наши ноги. Понял?

Шпак сглотнул и серьезно кивнул:

— Понял, командир.

Я обвел их серьезным взглядом.

— И еще, это крайне важно, слушайте внимательно. Колонну мы засечем загодя: ночью шум моторов далеко разносится, да и отсветы фар минут за десять-пятнадцать до их подхода увидим. Как только поймем, что они близко, значит, будем готовиться. Если уж они пойдут под нами, просто так отсидеться в кустах у нас не выйдет. Наша задача — задержать их здесь, выиграть время, чтобы основной отряд успел дойти до Денисовки.

Я сделал небольшую паузу и пояснил:

— Как только они поравняются с нами, бьем сверху. Наша цель — не перебить их всех, это у нас вряд ли получится. Нам нужно создать затор. Закидаем гранатами, ударим по машинам, заставим их повыскакивать на дорогу и залечь. Пока они будут приходить в себя, разбираться, откуда бьют, и расчищать дорогу, мы выиграем драгоценные минуты. Как только попрут на нас — по моей команде оттягиваемся в чащу. Ночью они в лес за нами не сунутся. А после уходим к Денисовке.

Я перевел дух и закончил:

— Всё! Рассыпаемся цепью вдоль обочины. Бойцы, по местам.

Мы растворились в зарослях, сливаясь с сырой землей. Лес снова погрузился в давящую, тревожную тишину. Оставалось только слушать ночь.

Ночная прохлада вытягивала из нас последние крохи тепла. Земля, поначалу казавшаяся мягкой, теперь стыла под животом холодным камнем. Ночь тянулась неимоверно медленно. Казалось бы, лежи себе да жди — чего проще? Но от долгого лежания затекали мышцы, и приходилось то и дело осторожно менять позу, чтобы хоть немного разогнать кровь. Сырость пробирала до самых костей, а гнус безжалостно вгрызался в лицо и руки. И хотя до сигнала секрета можно было не таиться, тихонько отмахиваясь и растирая раздавленных комаров по щекам, толку от этого было мало. На место одного тут же слетался десяток новых.

А ещё нещадно клонило в сон, и приходилось то и дело тереть лицо влажными от росы руками, чтобы не провалиться в гибельное забытье. Ничего не происходило. В воздухе уже начала разливаться та особенная, стылая серость — верный признак близящегося рассвета. Туман с болот наползал густыми, белыми клочьями, съедая очертания деревьев.

И вдруг где-то вдалеке послышался звук. Вот только едва ли это был гул тяжелых моторов, который мы так ждали. На всю округу мерзко, надрывно заскрипела несмазанная ось.

Со стороны секрета донесся крик филина. Ухнуло всего один раз, как-то неуверенно. Янык, видать, сам растерялся: не колонна ведь едет, машины так не скрипят, но кто-то приближается, значит, предупредить надо.

Вскоре из тумана вынырнула телега, запряженная понурой лошадью. В мутном, блеклом свете предрассветных сумерек мелькнули белые повязки на рукавах четверых мужиков. Местные полицаи. Телега была завалена доверху барахлом: торчали медные тазы, тускло отсвечивал боком пузатый самовар, громоздились пухлые узлы с одеждой. Никто в патруль такое не потащит — мародеры, с награбленным возвращаются.

Телега поравнялась с нашими кустами и резко притормозила, накренившись — колесо глубоко увязло в грязи.

— Тьфу ты, дьявол! — выругался один, тяжело слезая в чавкающую жижу. — Говорю же, не грузи столько, мерин не вытянет!

— Заткнись, Кузьма, — подал голос второй, прикладываясь к мутной бутыли и утираясь рукавом. — Радуйся, что нас вместе с Малевичами к стенке не прислонили. Не поднеси мы ту спичку, сами б там в пепле и валялись. Давай, толкай живее! Колонна следом двинет, нагонят нас — герр оберст в этот раз таким добреньким не будет, пустит в расход прямо тут со всем добром.

Внутри всё вскипело жгучей, черной ненавистью. Вот же суки продажные! Своих же соседей за барахло спалили.

Слова полицая о надвигающейся колонне мигом прочистили голову. Если каратели уже выдвинулись следом, то цель у них может быть только одна — единственная крупная дорога оттуда ведет прямиком на Денисовку. Значит, немцы действуют по своей излюбленной тактике: спешат, чтобы ударить по деревне прямо на рассвете, пока все спят и никто не успел уйти в лес. Они могут появиться уже скоро!

Времени в обрез, но и этих трусливых предателей я отпускать не собирался. Я поймал взгляд Мартына — в его глазах полыхала та же лютая ненависть, что горела сейчас у меня в груди. Я рубанул ладонью воздух. Мол, спускаемся и берем их тихо. Мартын понял меня без слов.