После уроков и изнурительной тренировки, где Вова навставлял мне просто фантастических люлей за то, что я пропал со всех радаров, принимаю душ и быстро переодеваюсь. Натягиваю футболку на влажное тело и выглядываю в зал. Ксюша сидит на низкой лавочке и, подавшись вперед, что-то эмоционально рассказывает Лизе. Цыганка так же склоняется Войновой навстречу и смотрит на нее с неподдельным интересом. Я чуть сдвигаюсь назад, прячусь за дверным откосом и продолжаю подглядывать.
Булка со своими розовыми волосами и черноволосая Вишнякова смотрятся удивительно органично друг с другом. И, кажется, между ними есть какая-то химия. В хорошем смысле, как будто они на одной волне и могут быть хорошими подругами. Я был бы рад, если бы Войнова подружилась с девочкой. Думаю, друзей мужского пола с нее уже достаточно.
Мое внимание привлекает какое-то движение, которое я ловлю боковым зрением. Чуть повернув голову, я вижу Вовчика. Стоит на пороге тренерской и прячется так же, как я. Заложив руки в карманы спортивных штанов, касается плечом стены и смотрит на девчонок. Но вижу, что, конечно, не на мою девушку. Зубы сжаты, брови сведены.
Застываю, потому что, очевидно, наблюдаю за чем-то личным. Вовчику сколько? Двадцать три? А Вишняковой, кажется, семнадцать. Или восемнадцать? В любом случае он сейчас точно борется с собой.
Мы не друзья, конечно, но я знаю тренера исключительно с хорошей стороны. Должно быть, ему непросто.
Судя по движению грудной клетки, он тяжело вздыхает, а потом делает шаг назад, в темноту маленькой комнаты. В последний момент замечает меня и тормозит, оставляя в пятне света свое лицо. Взгляд сосредоточенный и жесткий.
Изобразив сочувствующую улыбку, я пожимаю плечами. Всем своим видом пытаюсь показать, что я на его стороне, и никуда не понесу то, что сейчас увидел.
Тогда без всякого выражения он отшагивает назад и пропадает из виду.
Я выдыхаю. Глупо вышло, я не хотел его палить.
Выглядываю в зал и говорю:
– Я готов, девчат. Идем?
– А Смольников?
– И Илюха?
– Они, наверное, курить на улицу вышли.
– Да-а, – тянет Лиза, – так себе вы спортсмены.
Ксюша же смотрит на меня исподлобья, с легкой улыбкой скользит взглядом по моим плечам и торсу, потом возвращается к глазам.
Со смешком замечаю:
– Войнова, не думал, что это скажу, но ты меня смущаешь.
– Серьезно? – Она смеется, а потом вдруг слезает со скамейки на пол и ползет ко мне на четвереньках, нарочито томным голосом вопрошая: – А так?
Я фыркаю, зажимая рот ладонью, но хохот прорывается сквозь пальцы. Ну что за дурочка! Однако я безумно рад тому, что она снова ведет себя, как хулиганка, и при этом глаза ее блестят азартом. Раньше в погоне за чужими эмоциями, в пылу очередной провокации она походила на дохлую рыбу, такой же застывший и неживой у нее был взгляд.
Я подхватываю свою спортивную сумку, выхожу навстречу Ксюше и говорю:
– Дикая кошка, поднимайся, коленки протрешь.
– Блин, Чига, – возмущается она, отряхивая джинсы. – А подыграть?
Я подхожу, помогаю ей привести в порядок одежду и потом обнимаю за шею, подтягивая ближе к себе. Произношу тихо, касаясь губами ее уха:
– Позже подыграю, когда вдвоем останемся.
Войнова дергается, смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Наблюдаю за тем, как расползается по радужке черный цвет, когда ее зрачки увеличиваются в размерах.
Говорю насмешливо:
– Расслабься, Булка.
– С тобой расслабишься, – ворчит она. – Вечно в тонусе держишь.
– Твиксы, – зовет нас Лиза, закатывая глаза. – Я тут состарюсь, пока вы намилуетесь. Знаете, как мой дед говорил?
– Не-е-е-ет!!! – орем мы в два голоса и, наверное, впервые за время нашего знакомства заставляем Вишнякову замолчать.
Сверкая черными глазами, она демонически смеется и выходит из спортзала.
Ксю фыркает и замечает:
– Знаешь, а мне даже интересно, что там говорил ее дед.
– Это стокгольмский синдром.
– Сань, – она смеется, – это сюда не подходит.
– Да без разницы, – я отмахиваюсь и тяну ее за руку к выходу.
На улице ловим Пашу с Ильей и впятером идем гулять. Много смеемся, играем в снежки, как дети. Зарубаемся с девчонками на какие-то тупые споры, веселимся с того, как они эмоционально реагируют. Когда из окна высовывается какая-то старушка и скрипучим голосом укоряет нас за поведение, только громче ржем.
– Куда залезли на детские качели? – возмущается бабка. – Сломаете!
– Мы тоже дети! – кричу ей в ответ.
И понимаю, что сегодня это действительно так. Я и правда наконец чувствую себя семнадцатилетним дураком. Оказывается, это приятно.
Когда становится совсем поздно, мы расходимся, и я сразу замечаю, как Войнова темнеет лицом. Мы договорились, что сходим забрать ее вещи, и очевидно, перспектива встречи с матерью ее совсем не радует.
Я тянусь, чтобы поцеловать Ксюшу. Нежно прихватываю холодные губы, чуть касаюсь языком, просто стараясь разбудить ее. И она поддается в какой-то момент, отвечает на мою ласку.
– Ты умничка, Булка. Давай просто сделаем это, хорошо? – говорю ободряюще, отстраняя ее за плечи.
Она поджимает губы и хмурится, но все же кивает. И идет за мной в подъезд.
Пока поднимаемся в лифте, я держу Ксюшу за руку, большим пальцем обвожу тонкие косточки, думаю о том, какая она маленькая и хрупкая, как нуждается в защите и любви. За этими розовыми волосами и дерзким взглядом очень мягкая сердцевина.
Войнова поднимает на меня взгляд и улыбается. Чуть щурится и подмигивает, дает понять, что в порядке. И, если она сама в это верит, то и я должен.
Когда Ксю дергает ручку своей квартиры, та легко поддается. Конечно, там не заперто.
Переглянувшись, мы шагаем за порог друг за другом.
На кухне громко работает телевизор, судя по всему, музыкальный канал. За столом сидит Ксюшина мама. На ней короткий розовый халат, а в руке дымящаяся сигарета. Она медленно затягивается и стряхивает пепел прямо в тарелку с какой-то едой.
Лениво поворачивая голову в нашу сторону, она говорит:
– О, с защитником пришла?
Чувствую, как меня охватывает отвращение к этой женщине. Не хочу звучать, как полная скотина, но кто-нибудь может запретить ей воспитывать детей? Она же их всех сломала.
Нехотя кивнув в знак приветствия и проигнорировав ее реплику, тихо говорю:
– Булка, забирай вещи и валим.
Но она разувается и проходит на кухню. Спрашивает:
– Пила опять?
Вопрос, разумеется, риторический. Даже отсюда я вижу пять бутылок вина разной степени наполненности и две пивные. Глубоко вдыхаю и сую руки в карманы, стараясь держать эмоции под контролем.
– Тебе-то что? – интересуется женщина невнятно.
– Ребенка пожалей.
Ксюшина мама коротко и хрипло смеется. Той же рукой, в которой держит сигарету, приглаживает свои белые волосы. Потом, сощурив глаза, изучает столбик пепла и скидывает его в тарелку.
Говорит:
– Нет уже никакого ребенка, Ксюша. Радуйся.
Я удивленно застываю. Чувствую себя лишним в этой мрачной семейной драме. Что сделать? Уйти? Остаться?
Смотрю на то, как горбится спина Войновой, как моя девочка протягивает руку и упирается ею в холодильник.
Спрашивает едва слышно:
– Как это нет?
– Вот так. Решила вопрос.
– Мам, зачем?
– Ну, я его отпустила. Пусть летит обратно на небо, или куда там, и выберет себе другую мамочку. Не такую мразь, как эта.
Женщина очерчивает в воздухе свой силуэт, наглядно демонстрируя, о ком говорит.
– А где… где Леша?
– Ушел. Забрал новый чайник, и свалил в закат. Сидит, наверное, сейчас… чай пьет… паску-у-уда-а-а, – последнее тянет нараспев.
– Ты поэтому от ребенка избавилась?
– Нет, Ксюш. А может, да. Хреновая я мамочка. Как-то, знаешь, четко это осознаешь, когда видишь свою дочь, всю в крови, под собственным мужиком. Ты, вот что… Ты иди. Наверное, видеть меня не хочешь. Иди с Сашей пока. Но, если захочешь, возвращайся. Это твой дом. Какой бы он ни был. И ты, – она вздыхает и тушит сигарету в лужице майонеза, – можешь тут жить.
Войнова оборачивается и шарит беспомощным взглядом по моему лицу. Я качаю головой. Не нужно ей тут оставаться. Сейчас – точно не нужно.