Я просыпаюсь от острого чувства тревоги. Меня знобит, внутри вибрирует бесконтрольный страх, а кожа чувствительна настолько, что каждая складочка на простыне доставляет дискомфорт.
Но, распахнув глаза, я вижу перед собой Сашу. Моя паника в тот же момент тормозит. Кажется, я даже дыхание задерживаю, глядя на Чигарева. Любуюсь, если честно. Ласково обвожу взглядом каждую деталь – прямые брови, темные ресницы с золотыми бликами, греческий нос с пятью веснушками, обветренные губы. Мое сердце то замирает, то бежит вприпрыжку, то беспорядочно мечется, болезненно сжимаясь от нежности.
Какой он красивый! И весь мой. Боже, не могу поверить, что так долго избегала своих чувств и чуть все не потеряла.
Слушаю, как он дышит, подстраиваясь под его ритм, и понимаю, что это очень успокаивает. А еще – то ли я сама спала слишком крепко, то ли Саню сегодня не мучили кошмары. Хочется верить, что это наша первая крохотная победа на пути к спокойной жизни.
Чига лежит на боку, одну ладонь подложив под щеку, а вторую закинув мне за спину. Кажется, нам слишком тесно вдвоем на его диване, иначе он спал бы на спине. Всегда так спит, с самого детства.
Наконец максимально аккуратно вылезаю из постели, чтобы не разбудить Сашу. А когда подхожу к двери, он возится и переворачивается на спину. Мальчик мой любимый.
Я бы очень хотела не усложнять ему жизнь, но пока что-то не выходит.
Выхожу на цыпочках и крадусь по коридору. У плотно закрытой двери кухни я какое-то время нерешительно переминаюсь с ноги на ногу. Слышу, что Вера уже встала, но мне так ужасно стыдно за вчерашний перформанс, за то, что она мыла меня как маленькую, что я никак не могу решиться войти. Как будто им недостаточно проблем и без меня.
Но сбежать сейчас я точно не могу, так что глубоко вздыхаю и захожу.
Сашина мама оборачивается через плечо и улыбается мне:
– Привет! Иди сюда, смотри как красиво.
Она активно машет рукой, поторапливая. Послушно подхожу и останавливаюсь рядом с ней около окна, смотрю на улицу. Удивительно. Вчерашний дождь сначала умыл сугробы, а ночной мороз потом схватил их жесткой коркой.
– Как будто глазированный торт, – замечаю с восторгом.
– Скажи? Пряничный домик!
Вера звонко смеется и, качая головой, возвращается за стол, где стоит ее кружка.
А я на какое-то время еще зависаю у подоконника, глядя на то, как солнце золотит причудливые ледяные дюны. Красиво.
Тихо произношу:
– Извини. Извините. Вчера почему-то случайно на «ты» получилось.
– Я не против, Ксюш. Мне не обязательно «выкать», для меня это не показатель уважения. Я и так знаю, как ты ко мне относишься.
Киваю и присаживаюсь напротив нее.
Говорю:
– У вас вчера был важный вечер. Не хотела мешать.
– Дорогая, я знаю, в твоем возрасте хочется все выкручивать на максимум, но, поверь мне, ничего страшного не произошло. Здесь. Из-за того, что ты пришла. Могу спросить, случилось ли что-то страшное там, откуда ты пришла?
Я поднимаю на Веру глаза и встречаю ее прямой вопросительный взгляд. Приподнимаю уголки губ в легкой улыбке и пожимаю плечами:
– Ничего, что стоило бы сводки новостей. К тому же я сама виновата.
– Сама?
– Я… прости, я не очень понимаю, что нужно говорить. Саша что-то рассказывал тебе?
– Нет, Ксюш, ничего. Но мне чуть больше лет, чем вам, поэтому кое о чем я догадываюсь. Будешь чай?
Облизав пересохшие губы, я киваю. И правда, пить хочется страшно.
– Я просто подумала, – говорю показательно беспечно, – что могу снять видео, и показать потом маме… такая глупость, конечно! Я только хотела, чтобы она мне поверила.
К концу фразы голос срывается, и я неестественно выпрямляюсь на стуле, стараясь придать себе стойкости хотя бы за счет позы.
– С отчимом?
– Формально он мне не отчим.
– Точно, – Вера хмурится, пока ставит передо мной кружку с изображением лохматой собаки.
– Он мне никто. И ей тоже. Просто мужик, который вдруг стал жить в нашей квартире. Хотя, – я хмыкаю, – вроде бы она не моя, я там только прописана.
– Так в итоге видео получилось?
– Леша разбил телефон, я не уверена, что оно вообще существует. И, наверное, его все равно недостаточно. Так наверняка видно, как мамин бойфренд просто заходит в ванную комнату, возможно, по ошибке, потом я кричу, падаю лицом об раковину и ползу по коридору. – Горько смеюсь, прикрываясь кружкой. – Чисто городская сумасшедшая. Да и я дверь не закрыла, сама виновата.
Вера порывисто вздыхает и накрывает мою руку своей. Произносит тихо, но твердо:
– Ксюш, есть одна вещь, которую ты должна запомнить. Мне самой до сих пор тяжело ее принять, но я прикладываю абсолютно все усилия.
– Какая?
– Ты не виновата.
Мы замираем. Я непонимающе таращусь в ее глаза, а Сашина мама сверлит меня проникновенным взглядом, будто я должна враз все осознать.
Наконец она шумно втягивает воздух и на выдохе продолжает:
– Жертва никогда не виновата в насилии. Ни в физическом, ни в сексуализированном. Ни в том, которое не оставляет вообще никаких следов, кроме как в душе. Понимаешь?
– Примерно.
– Ты думаешь, что спровоцировала его?
Помедлив, я киваю и смотрю на женщину исподлобья. Но она мягко улыбается:
– Так не бывает, Ксюш. Нельзя побудить к насилию или агрессии человека, который к этому не склонен. Никто не имеет права убивать, бить и насиловать других людей.
– Даже если в короткой юбке выйти ночью на улицу?
Вера откидывается на спинку стула и зарывается рукой в свои темные волосы, нарушая идеальный порядок прически. Говорит:
– Дорогая, в этой жизни все так отвратительно многогранно… Безусловно, ты должна заботиться о своей безопасности. Но если что-то плохое случилось, пока на тебе была короткая юбка, это все равно не твоя вина. Ты же молодая, разве у вас нет термина виктимблейминг?
Против воли широко улыбаюсь.
Фыркаю в кружку:
– Так и ты не старая.
– В душе мне сто тысяч долбанных лет, – замечает она с мрачной иронией.
И в этот момент открывается дверь на кухню. Мы синхронно поворачиваемся, чтобы увидеть хмурого Чигу на пороге.
– Я думал, ты ушла, – говорит он, убирая волосы назад.
– Куда? С бродячим цирком?
– Ну да. Бородатая женщина, это же ты была на афише?
Смеюсь, пиная воздух рядом с Сашей.
Ворчу с притворным недовольством:
– Вот же клоун.
– Ага, из бродячего цирка, – он подходит и целует меня в губы, чем совсем сбивает с толку.
Мне так приятно, но так стыдно перед Верой, что я за долгие пять секунд поцелуя успеваю сменить несколько оттенков красного.
Чигарев ухмыляется, разогнув спину и снова поправляет волосы.
– Мешаются, да? – уточняю ласково. – Подстричься бы…
И получаю в ответ такой горячий взгляд, что на секунду мне кажется, что я действительно сейчас вспыхну самым настоящим пламенем.
– Ладно, ребятки, – говорит Вера нарочито бодро, поднимаясь из-за стола, – мне пора на работу. А вам в школу. И я не шучу. Хватит с меня вранья, что тут все на свете заболели. Кстати, если что, то вы подхватили вирус.
– Так может, мы еще денек поболеем? – с надеждой интересуется Чига.
– Саша, терпение мое не испытывай.
– Да блин, мам! – выдает он на эмоциях, и они оба замирают.
Я улыбаюсь, тихо сидя на своем месте. «Мам»… Потом они привыкнут, но сейчас каждое такое обращение имеет огромный вес.
Вера, помедлив, целует сына в щеку, а потом уходит в коридор. Там одевается, прощается с нами, грозит какой-то расправой, если мы не пойдем в школу, и уходит.
Саша переводит взгляд на меня и вопросительно дергает подбородком:
– Ну что, Булка, поговорим?
– Ну давай попробуем, – вздыхаю, обращая мрачный взгляд к своему чаю.
– Расскажешь, что вчера случилось?
– А ты?
Чигарев опускается на тот стул, где совсем недавно сидела Вера, и подпирает подбородок ладонью. Приподняв брови, смотрит на меня, как на неразумного ребенка.
Говорит отвратительно ровным тоном:
– Давай начнем с тебя.
– Ты что, учитель младших классов?
– Чего?
– Хватит говорить со мной, как будто мне семь, и я только что написала на доске слово «жопа».
Чига хмыкает:
– Это ты – жопа, Ксюх. Рассказывай давай.
Закатив глаза, я сдаюсь. Коротко обрисовываю ситуацию и теперь, когда я произношу это все вслух во второй раз, кажусь себе еще большей дурой. План был провальным, это понятно. Неясно то, как я вышла из ситуации без особых последствий.
Закончив, поджимаю губы и внимательно изучаю столешницу. Саша молчит, поэтому я все же решаю уточнить:
– Ну что? Злишься?
Слышу очередной тяжелый вздох, и мне вдруг становится тревожно. Раньше я все время проверяла друга на прочность. Как будто только и ждала, что он устанет терпеть меня. Сейчас наконец чувствую, что мне по-настоящему страшно его потерять.
– Ксю, – зовет он, и я поднимаю взгляд. – Я не злюсь.
Замечаю тихо:
– Не похоже.
– Я просто очень испугался. У нас же были правила, – он ставит локоть на стол и начинает загибать пальцы, – не ходить ночью по району, не убегать с тусовок после того, как выпили, не лезть, блин, туда, где тебя могут изнасиловать!
– Последнего не было.
– Да, я только что придумал. Но мы договаривались, что не влезаем в спорные ситуации без поддержки. Когда ты решила, что это хорошая идея?
Сердито шмыгаю носом и отвожу взгляд. Чигарев прав, конечно, но этот назидательный тон так меня бесит, что я огрызаюсь:
– Ты поэтому подрался пьяный на остановке?
Саня замолкает, и, когда я снова на него смотрю, то вижу улыбку. Напряжение, сковавшее мои мышцы и виски, тут же отпускает. Уголки моих губ тоже ползут наверх.
– Ладно, уела. Но ты же девочка, Ксюх, это другое.
Возражаю поспешно, как будто мы на суде:
– Это сексизм!
– Да какой нахрен сексизм? Как я должен реагировать на то, что какой-то стремный мужик заходит к тебе в ванную?
Я почти готова ударить ладонью по столу и заорать «протестую!», но вовремя себя останавливаю. Глубоко вдыхаю, медленно выдыхаю и даю себе еще несколько секунд на то, чтобы снизить градус возмущения.
После произношу мягко:
– Саш, я понимаю, что поступила глупо. И мне жаль, что я заставила тебя волноваться. Просто у нас с Лизой получилось что-то подобное… И я почему-то решила, что… Неважно.
– Важно, – Чигарев касается моего запястья, – договори, пожалуйста.
Возвожу глаза к потолку в надежде на то, что это поможет мне не расплакаться:
– Я подумала, что сниму на видео, как этот урод заходит в ванную, покажу маме, и она… не знаю, поверит мне, выгонит ублюдского Лешу, и мы заживем с ней офигенно счастливо.
Саша встает со своего места, подходит ко мне и обнимает. Я обвиваю руками его талию и утыкаюсь лицом в живот. Всхлипываю и чувствую, как он прижимает меня к себе сильнее.
Спустя пару минут бормочу:
– Зачем так раскачался? Плакать в кубики пресса как-то странно.
– Хотела бы плакать в мягкий животик? – спрашивает он со смешком в голосе.
– Да, было бы приятнее.
Отпускаю Саню и вытираю глаза рукавом пижамы. Пялюсь себе в колени и заключаю невесело:
– Так себе у тебя подружка.
– Девушка.
– Без разницы.
– О-о-о, – тянет Чига с иронией, – поверь мне, там огромная разница!
Смеюсь и снова вытираю лицо, на этот раз обеими ладонями. Смотрю на Сашу снизу вверх:
– Извини. Но ты, вроде как, тоже наделал глупостей. Просто хочу напомнить, что мы с тобой на равных. От одной твоей Катюши у меня под розовой краской волосы поседели.
Упоминание Белкиной сразу сбивает с Чигарева все превосходство. Он морщится, и вижу, что закусывает губы изнутри. Кивает, соглашаясь со мной.
Я касаюсь его руки и все еще смотрю, задрав голову:
– Так что там было? Вчера, когда ты пришел.
– Была мама твоя, – Саня делает паузу и ядовито добавляет, – прекрасная. Мы не разговаривали на самом деле особенно. Она просто сказала, что Звездочета нет. Когда я проверил, не возмущалась. А потом попросила, чтобы я о тебе позаботился.
Чувствую, как левый уголок губ в злой ухмылке задирается наверх.
Говорю:
– Хорошо, что она попросила. А то бы ты не догадался.
Чига фыркает:
– О да.
– Ты же никогда обо мне не заботился.
Он кладет руки мне на плечи и аккуратно разминает мышцы. От удовольствия я прикрываю глаза. С каждым движением его пальцев новая волна тепла летит по телу.
Саша совсем понижает голос:
– И не подумал бы.
– Мужлан.
– Ага, – выдыхает тихо.
– Сань.
– А?
– Идем в школу?
Он наклоняется и в легком поцелуе прижимается губами к моей шее. Чуть отстранившись, шепчет:
– Конечно, идем.
Скользнув руками ему на плечи, я судорожно втягиваю в себя воздух. Получаю второй поцелуй почти в то же место, только чуть ниже.
Произношу тихо:
– Мы, вроде бы, не договорили.
– Разве? – спрашивает Чигарев, тут же касаясь меня губами около ключицы.
Жмурюсь и тихо смеюсь, обхватываю руками его шею. И, поддавшись порыву, признаюсь честно:
– Я так часто говорила о твоих гормонах, потому что ревновала.
– В смысле? – он чуть подается назад, ловит мой взгляд.
– Убить была готова твоих телок. Хотелось давить на то, что ты с ними временно, просто потому что тебе семнадцать. А со мной у тебя дружба, наоборот, навсегда.
– Так ты специально?..
Округлив глаза, я поспешно заверяю:
– Сань, нет, конечно! Это я сейчас понимаю и могу сформулировать. До того просто ревновала, как бешеная, и вела себя отвратительно.
Саша несколько секунд изучает мое лицо. Ловлю зеленые вкрапления в его карих глазах, как привет от старых знакомых.
– То есть ты меня… любила? Или о чем ты?
– Я всегда тебя любила.
Он морщится и обрывает меня:
– Только не говори, что как друга. У меня ПТСР на этот счет.
Поднимаюсь со стула и обхватываю Сашино лицо ладонями. Хмурюсь и заверяю:
– Я тебя люблю сейчас. Точно не по-дружески. Кажется, ты должен это понимать. Чувствуешь же?
Чигарев коротко кивает, но выглядит напряженным. Я даже вижу, как вена на лбу почти готова передавать мне горячий привет.
И мне приходится повторить:
– Я тебя люблю. Как парня, как мужчину, как соулмейта. Когда-нибудь ты ведь сможешь в это поверить?
– Да ладно уж, не делай из меня тупореза.
– Ты мой тупорез, Саш.
Помолчав, спрашиваю робко:
– Думаешь, у нас получится?
– Конечно. – Чига смотрит на меня серьезно и вместе с тем недоуменно. – Это ведь от нас зависит.
Я протягиваю ему раскрытую ладонь и говорю, состроив максимально строгое лицо. Произношу патетично:
– Подпишешь договор?
– С большим удовольствием, Ксения.