Люди, с которыми долго вместе, привыкают к твоему виду и перестают замечать, тем более дети, и Вере случалось надолго забывать о своём лице. Но всё-таки каждый новый человек — это новый стресс, думают, что ты не видишь, и тайком рассматривают, с гадостливым интересом. И даже потом, когда привыкнут, держат на длинной дистанции, если вторгнешься или хотя бы намекнёшь, обольют холодом. Не то что бы ей пришлось явным образом в этом убеждаться, но она чувствовала, знала и боялась — лучше даже не пробовать. Она решила, что никогда не будет пробовать. На дискотеку отказывалась наотрез, хотя девчонки звали, убеждали. Здравый смысл побеждал: даже если он не заметит моего лица в полутьме, что будет потом, ведь не избежать, панически отшатнётся, поспешно раззнакомится, пытаясь сохранить видимость вежливости. Нет-нет, ни за что, зачем, если знаешь наверняка исход, только мучить саму же себя.

Но всё-таки один раз попробовала, в папиной деревне, с местным парнем, он был такой прямой и уверенный. Вечером она ела смородину, а он подошёл и сказал через забор: ты — Вера, я тебя знаю, пошли погуляем. И смотрел так смело, с улыбочкой, и безо всякого отвращения. Что-то было в нём хорошее, хоть с первого взгляда ясно, что дикий и грубый, со сбитыми руками. Пусть не любовь, но надо же когда-то начинать, все девчонки уже давно, всё равно через два дня уезжаем, что будет, то будет. И она вышла, даже не переодеваясь, как была, и они гуляли по винограднику, он рассказывал про симфонии, что больше всего на всего на свете любит симфонии и копит на болид, каталась ли ты на болиде? Куплю — покатаю тебя, зимой приезжай, и предлагал выпить домашнего коньяка. А потом сарай с сеном — ляжем? — и она легла, а он рядом, полез под юбку шершавыми руками, сердце колотилось, и старалась не думать. Он стаскивал с неё трусики, а она помогала, сено кололось, закрыла глаза и вдруг почувствовала что-то на лице — платок! Мятый носовой платок на лицо, зачем? И тут она поняла — её лицо ему отвратительно! — но было уже поздно, он навалился, сопел, пах потом, она сорвала платок, тогда он отвернулся и прижал её лицо рукой, чтоб подальше. Вера разрыдалась и уже не помнила, как он ушёл, как они уехали через два дня. Когда она вспоминала, её тошнило.

Но всё-таки она попробовала ещё раз, весной, перед выпускными экзаменами. С ней на улице заговорил мужчина лет тридцати или даже старше, не разберёшь, в очках, в пиджаке, чистый, вкрадчивый. Маленькие непроницаемые глазки, что за ними — непонятно, но не брезгливость точно. Стеснялся, нервничал и очень старался, как будто она обычная девушка, с красивым лицом. Жил неподалёку, сглотнул и пригласил выпить кофе, послушать музыку, она согласилась, под настроение попало, да и любопытно — что же будет? Да и надежда — а почему бы и нет, культурный, хорош собой, ведь бывает любовь между возрастами. Всеволод Владиславович, педагог. Он напоил её кофе, потом вином, потом они стали понемногу раздеваться, смеялись, она немного упрямилась для приличия, а маленькие глазки оживлялись и раскрывались — голубые. Он приятно гладил её по всему телу, мягко прижимался, но в тот самый момент, когда она окончательно зажмурилась, он пошарил под подушкой и вложил в её руку что-то холодное. Вера раскрыла глаза и мысленно закричала от ужаса — неужели это я, неужели это со мной! Всеволод Владиславович, лёжа к ней задом и повернув голову, что-то объяснял ей и о чём-то просил, но она не слышала. Она отшвырнула дрянь и вскочила. Пока она одевалась и уходила, он суетился, униженно упрашивал её, пытался удерживать, но Вера ни слова больше не сказала этому недочеловеку. Ни взгляда.