Выставка повисла в субботу утром, быстро и тихо. Вячеслав Романович осмотрел холл хозяйским взглядом, одобрил и велел Вадиму прийти к шести часам на открытие. «С подругой. Меню за счёт заведения», — напомнил он, чтобы Вадим не вздумал отказываться. Вадим и не думал. По пути домой он перебирал в уме менеджеров-коллег, но ни одну из них приглашать не хотелось. Наконец он решил позвать заочную знакомую с фотосайта, которая неоднократно хвалила его работы и сама делала неплохие снимки, хотя и в другом стиле. Он написал ей, и она на удачу сразу откликнулась и согласилась заглянуть на часок — потом у неё были дела.

Она оказалась полной дамой в возрасте, лет пятидесяти по меньшей мере, и представилась Екатериной. Вадим немного удивился — он рассчитывал увидеть ровесницу — но так было даже лучше, безо всяких двусмысленностей. Екатерина поздоровалась с Вадимом за руку и сказала, что побудет до семи. Холл пустовал. Только два напыщенных официанта шагнули навстречу. Никто не стоял перед работами Вадима, не рассматривал и не обсуждал, как он втайне надеялся. Екатерина медленно обошла выставку по периметру и резюмировала: очень хорошо, особенно вон та и вон та. А почему вы не повесили больше? Потому что это законченная серия; я не хотел разбавлять. Их провели в зал и усадили в углу. От неё сладко пахло помадой. К Вадиму снова вернулось отвращение: вечерний ресторан отталкивал многолюдьем и гадким эстрадным ритмом. На широких телеэкранах показывали очередной чемпионат по скоростному спуску на унитазах, у барной стойки толклись пьяные болельщики.

Принесли вино. Они пригубили и не знали, о чём говорить. У Екатерины были толстые красные пальцы. Кем она работает, интересно? Посудомойкой? Они вспомнили последние работы, которые им запомнились на фотосайте. Принесли канапе. Какое правильное лицо у неё, в молодости была королевой красоты, не иначе. В глубине зала прошёл директор и скрылся в служебных помещениях за плотными красными шторами. Екатерина заметила, что эти шторы совсем как в фильмах у режиссёра Дэвида Линча. Да, действительно. Ещё бы карлика сюда для полноты. Принесли валованы. Вадим спросил, довольна ли она своей камерой. Более чем — отвечала она — но оптики, как всегда, не хватает. Она берёт объективы у своего сожителя, и он каждый раз напрягается по этому поводу. Оптика — дело интимное, у каждого должна быть своя. Как зубные щётки. Принесли тарталетки и грибной кокот. Прямо над ними в потолок была встроена звуковая колонка, мелодии громко сменялись, одна ужаснее другой. Они дружно морщились. Обсудили последний альбом Ника Кейва — не тот уж Кейв, что раньше, не тот. Хотя всё равно хорош. Принесли сыр с виноградом и зелёный чай. Екатерина глянула на часы и сказала, что ей пора. Поздравила ещё раз Вадима, поблагодарила за приглашение и ушла.

Она как раз сворачивала к выходу из зала, когда включили «Владимирский централ» — самый яркий символ ненавистной Вадиму культуры, грубой, примитивной, самодовольной, и тем более невыносимой, что в ней сквозила та самая тоска, которую он считал привилегией развитого человека. Как будто дорогую частичку твоей души выставили напоказ, отупили, вываляли в грязи, и теперь пьяные уголовники пляшут с ней в обнимку. И действительно: компания за дальним столом встала и хором подпевала, положив друг другу руки на плечи. Вадим презрительно цедил чай и шептал: мерзость, мерзость, мерзость.