— Вадим… — представился он.

— Вячеслав.

Ладонь директора ресторана была мясистой и крепкой, как будто он привык держать ей не телефонную трубку и вилку, а топор и рубанок. Вадим в тысячный раз испытал спазм неполноценности — из-за сырости и слабости своих рук, особенно влажнеющих от волнения. Директор пригласил его присесть, а сам обогнул стол — колченогий, но джинсы в обтяжку — и вернулся в своё кресло. Довольно гнусный тип: круглое лицо с тонкими губами, нос опухшей картошкой, свиные водянистые глазки. Везде чёрная крокодиловая кожа. Престиж. Пушистый ковёр цвета бордо под ногами, позолоченные песочные часы на столе, респектабельная классика. Стол размером с бильярд. Глобус из красного дерева. Зачем ему глобус?

— Ну, давай, Вадик, покажи, что там у тебя.

Вадим дёрнулся. Больше всего на свете он не любил, когда ему тыкали и называли Вадиком. И если тыканье ещё можно было стерпеть и списать на возраст — директор ресторана годился ему в отцы — то допустить «Вадика» значило признать своё полное ничтожество.

— Зовите меня, пожалуйста, Вадимом, — сказал он как можно спокойнее. Кажется, вышло достойно.

— Что? А я как сказал?

Вадим покраснел и с гордым видом молчал. Директор понял, и по его лицу проплыла тень презрения.

— Вадим, конечно. Извини, братан, не хотел обидеть.

На слове «братан» ненависть Вадима оформилась окончательно. Он опустил глаза, чтобы не обжечь директора. Достал из сумки альбом с портфолио — своими лучшими работами — и протянул его через стол. Директор принял, раскрыл. Потёр свой опухший носик. Как будто что-то понимает. Вадим отвёл глаза. Мраморная пепельница, резные книжные полки. Пахнет свежесмолотым кофе. Вадим, сам большой любитель кофе, сейчас чувствовал злую враждебность к нему. По меньшей мере, к директорскому сорту — перезрелому, пересушенному, пережаренному и наверняка бессмысленно дорогому. Директор перелистывал. А это что? Повернул альбом вправо и влево, пытаясь понять. Это серия, посвящённая ржавчине, сдержанно пояснил Вадим. Ага, вижу, это болт, а это люк. Искусство, что тут скажешь. Круто. Он закрыл альбом. А баб снимать пробовал? Нет? К счастью, в этот момент зазвонил его телефон, прерывая зреющие вульгарности. Мерзкий гоп-стоп на рингтоне. Мерзко уверенный голос: слушаю. Директор с минуту давал в трубку указания об НДС и юрлицах, а Вадим пользовался паузой и смирял себя: спокойнее, спокойнее, потерпи, ведь это твой шанс.

— Извини, отвлекают. Так. Я повешу тебя на неделю, а может и на две. Но с тебя приличные рамы. Нет рам — нет выставки. Фотки сам отбери, штук десять-двенадцать, только без порнухи. Размер тоже чтоб нормальный был, чем больше, тем лучше. Открытие в субботу в пять, будь обязательно. Пригласи подружку, если хочешь. Есть подружка у тебя? Не робей! Бесплатно пожрёте, за счёт заведения, — и он встал, непроницаемо улыбаясь.

Естество или маска? Вадим шёл сквозь ресторанный зал, сглатывая от запахов. Может, он надевает эту простецкую маску, чтобы нравиться людям? Массы уважают грубость. Устраивает же он зачем-то эти выставки? С другой стороны, он видел, что я не. Но маску не снял. Вадик!