Вспыхнуло, мелькнуло. Стих шум, стих вой, лай и крокодилий хрип. Растаяла боль. Отец Вениамин лежал на толстом слое сухих листьев, пахнущих горьковато, по-осеннему, свежо и немного грустно. Он пошевелился, и листья зашуршали. Он вздохнул: хорошо лежать, так бы и лежал. Да только что с иконой моей спасительной? Сел отец Вениамин, глаза протёр, и видит: стоит невдалеке перед ним юная дева с необыкновенно красивым лицом, сияние источающим, с крепкой каштановой косою, облачённая в длинную красную куртку. Дева на него не смотрела, но наблюдала за божьей коровкой, ползущей по пальцу; когда жучок расправил крылышки, она молвила: лети с приветом, вернись с ответом! И к отцу Вениамину взор обратила, взор же её был как сильный луч света.

— Здравствуй, прекрасная дева! — приветствовал её отец Вениамин, в смятении поднимаясь. — Скажи мне, кто ты? И что за лес, в котором очутился я неожиданно, лютой смерти избегнув?

— Здравствуй, отец Вениамин! Зовут меня Вероника. Помнишь ли, как в далёкие времена вёл ты школьные занятия? Я к тебе на уроки ходила. А лес сей называется джунгли.

— Не помню, уж очень давно это было. Прости старику.

— Рассказывал ты, отец Вениамин, нам о Боге; ныне же во мне Бог воплощён. Проси — чего хочешь для счастья своего?

Нахмурился отец Вениамин и плечи опустил.

— Не искушай меня, жено. Не может Бог быть в деве воплощён. Мужеский род Создатель имеет.

— Отчего так мало веры в тебе? Нужны ли тебе чудеса?

— Чудес мне не надобно, и дьявол чудеса может творить. Верую я в Святое Писание, а в нём сказано: будет конец света и Страшный суд, тогда и Господь явится.

— Как же ты узнаешь конец света?

Силилось сияние девы, и ветер веял от неё, ветер особый, ни листьев, ни одежд не колеблющий. Охватил отца Вениамина трепет, но сказал он громко по памяти: как молния исходит от востока и видна бывает даже до запада, так будет пришествие Сына Человеческого.

И в тот же миг вспыхнула от края до края неба молния, но молния не грозная, а тихая, кроткая, радостная. И стояла та молния в небесах столько, сколько желал смотреть отец Вениамин, а когда, уверовав, упал он к ногам Вероники — тотчас угасла.

Она же приблизилась и гладила его по спине:

— Мир тебе, отец Вениамин. Оглянись кругом: все люди счастливы, на земле благодать и вечное блаженство. Остался ты один, самый последний. Проси, что пожелаешь, всё сделаю по слову твоему.

Отец Вениамин не отвечал; вздрагивал и клонился всё ниже к траве.

— Что ты? Говори.

Вероника присела, положила тонкую ладонь ему на плечо. И он, прерываясь, с большим волнением говорил:

— О себе не скажу, Господи, человек я скверный. Но скажу о праведниках, веру сквозь тьму пронесших, и все искусы претерпевших, и все мучения. Понапрасну, стало быть, трудились они? Благодетель их более не нужна? Предаваться им утехам плоти вместе с прочими?

Улыбнулась Вероника словам старца:

— Знаешь, на кого ты похож, отец Вениамин? Ты похож на отличницу-прилежницу, всю неделю твердившую наизусть урок. А когда наступил урок, вошёл учитель и сказал классу: сегодня именины мои, и всем ставлю высший балл без проверки, и урок отменяется. Бегите во двор гулять! И побежали все радостно, учителя славя, и только прилежница заплакала — о том, что напрасно усилия её пропали.

— Прости меня… — отец Вениамин коснулся головой травы, и бейсболка не удержалась, упала и откатилась в сторону.

— Но разве не милы учителю ученики, урок выучившие? — продолжала Вероника, сжимая его плечо. — Милы, отец Вениамин, и любит их учитель более прочих. Так прощайся!

Он не понял; поднял лицо и взглянул Веронике в глаза. Её глаза были и торжественны, и веселы. С землёй прощайся, отец Вениамин! Коли хочешь. Она распрямилась и стала высокая, сильная. И он понял, и просиял: хочу, хочу! Это и есть желание моё! И встал с колен, и взмахнул рукой вполоборота, и вдохнул воздуха, и солнцу сощурился.

И они умерли, и полетели в рай.