— Страх смерти, неизменно маячащий на горизонте мыслей, тенью проступающий сквозь любое из наших побуждений. Возможно, даже старческий гнев при виде моей писи продиктован именно страхом смерти; вот только как увязать? Я чувствую связь, но пока не могу оформить её в слова. Если бы не смерть, всё было бы иначе, мир стал бы другим. Ты спрашивала о счастье? Вот оно.

Они сидели под навесом автобусной остановки и шелушили семечки. Вероника ловко грызла их зубами, одну за одной, а Всеволод Владиславович медленно и печально расщеплял каждую ногтем большого пальца. Под ногтем уже болело и было черно, но он не мог остановиться.

— Так вы хотите бессмертия?

— Да, бессмертия. Но не только для себя — как тот дедушка, пожелавший вернуться в молодость, чтобы побегать по борделям — для всех. Это важно. И из всех моих предшественников самую большую симпатию я испытываю к следователю Виктору.

— Да?

— Да. Пусть я индивидуалист, гедонист и эгоист, но я не настолько близорук, чтобы не видеть необходимости глобальных изменений, — вспомнив о своих очках и раздосадовавшись на каламбур, Всеволод Владиславович коснулся переносицы. Очков не было, и он усмехнулся. — У кого четыре глаза, тот похож на водолаза. Вы сейчас дразнитесь так?

— Да.

— Да?

К остановке подкатил рычащий автобус, с сипением и свистом раскрыл двери. Водитель, широко держа руки на руле, недоверчиво смотрел на них сквозь стекло. Знает, что не поедем. Сипение, свист, укатил.

— Но, видишь ли, Вероника, устранение страха смерти в прямом смысле не даст человеку окончательной свободы. Кроме страха перед распадом личной физической оболочки, есть страх перед изменением привычного окружающего мира. В каком-то смысле мир тоже есть наша личная физическая оболочка, прямое продолжение тела. Личность прорастает корнями в мир, питается миром, становится миром. Изменение мира грозит изменением личности — а не есть ли смерть именно радикальное изменение? Отсюда и страх. Не в этом ли разгадка? Вот она, связь между страхом смерти и страхом перемен, страхом инаковости, ненавистью к чужим и другим. А впрочем, может быть всё это чушь и усложнение. Может быть, корни ксенофобии в инстинктах: если человек ведёт себя иначе, чем положено жизнеспособной особи, это угрожает существованию вида.

— Всеволод Владиславович… — она зевнула.

— Согласен, глупо поучать Абсолют. Но ведь ты ничего не понимаешь, ты бессознательный Абсолют. Поэтому позволь мне сказать. Что было бы, будь мир абсолютно статичен? Будь мы уверены не только в своём бессмертии, но и в неизменности мира? А впрочем, чушь. Я готов сказать.

— Говорите.

— Первое — это бессмертие для всех.

Вероника, не дожидаясь новых объяснений, щёлкнула пальцами.

— Второе — это возможность произвольных телесных модификаций.

Пальцы были готовы щёлкнуть, но после его слов Вероника наморщила лоб и попросила пояснить понятнее.

— Я желаю, чтобы любой человек мог силою мысли изменять своё тело так, как ему заблагорассудится. Потому что одного бессмертия мало — инстинкты придётся выкорчёвывать поколениями. Нам нужно доходчиво донести до людей мысль, что и тело человека, и его потребности, и его красота может быть совершенно разной — и это не страшно, а хорошо.

Она щёлкнула.

— И это всё?

— А что, ты уже сделала? Так быстро? Пальцами?

— Да.

Всеволод Владиславович стал пробовать. Он надул щёки, нахмурил брови, натужился, и под его матроской на груди начало что-то шевелиться. Он радостно взглянул на Веронику, но тут их отвлёк неожиданный крик: вон они где! Из-за угла на них указывала пальцем Екатерина Михайловна, а рядом с ней стояла, погрузив руки в карманы чёрного плаща, мать Всеволода Владиславовича. Он мгновенно сдулся, загнанно задышал, бешено зашептал, как в бреду: Вероника! Третье желание, ведь можно же три, можно? Сделай меня огромным-преогромным, как солнце, а землю удлини, сделай продолговатой, и я сяду на антарктическую шапку, и чтобы она вошла внутрь меня, и пусть вращается вокруг оси, а я буду тоже вращаться, но только скорее, скорее, прошу тебя! Скорее, скорее!