Они нашли Екатерину Михайловну за углом хлебного магазина. Она расположилась на двух проволочных ящиках из-под кефира: на одном она сидела, а на другом стояли три гранёных стакана с семечками, жареными, жарено-солёными и жарено-перчёными. Рядом лежала стопка кульков, свёрнутых из газеты. Екатерина Михайловна за прошедшие годы ещё более раздалась вширь и теперь, сидя, напоминала формой огромный заварочный чайник. Зелёное пальто теснило её, расходилось между пуговиц, открывая внутри что-то серое, шерстяное. Милый цветочный платочек на голове, серое лицо, непоправимо глубокие морщины.

— Екатерина Михайловна!

— Что вам, детки? Вы чьи?

— Я Всеволод Владиславович! Вы помните меня?

— Ишь, серьёзный какой, с отчеством! Уж такого бы я запомнила, кабы знала. Ну, подставляйте карманы, раз пришли.

— Вы у меня уборщицей работали, Екатерина Михайловна, — Всеволод Владиславович чувствовал обиду, отчаяние, а в уголках глаз уже щекотались слёзы.

— Когда я уборщицей работала, тебя на свете ещё не было, — потешаясь, отвечала она. — Откуда имя-то моё знаешь?

— Мы любили друг друга! — воскликнул Всеволод Владиславович, с вызовом и укоризной подняв подбородок.

Екатерина Михайловна беззвучно хохотала, утирая глаза толстым пальцем в чёрных трещинках, и Всеволоду Владиславовичу хотелось припасть, целовать эти пальцы, хотя он врал, врал, он никогда её не любил. Она сыпала семечки Веронике в карман, а он думал сквозь слёзы: это смерть. Настоящая Екатерина Михайловна умерла, её душа умерла, здесь только по инерции доживающее тело. Вот оно, моё истинное желание.

— Не сорите на землю, — покашливая, приговаривала она, нос и щёки в багровых прожилках. — Вот вам кулёчки для шелухи.

— Вероника, Вероника, — он тянул Веронику за руку, — сделай, чтобы она ожила, чтобы вспомнила меня!

И она вспомнила.

— Постой-постой. Всеволод Владиславович? Знаю его, географ молодой да красивый. А ты, стало быть, сынишка его? — умилилась, заулыбалась.

— Нет, нет! Это я и есть, ваш Всеволод Владиславович! Только я стал мальчиком, помолодел. Понимаете, Екатерина Михайловна? Помните, Екатерина Михайловна? Как я тосковал о вас! Моя мать, злая женщина, разлучила нас — но я нашёл вас! Екатерина Михайловна, знайте, никого и никогда я не любил так сильно, как вас! Ни до вас, ни после! Месяцы нашей любви озарили мою жизнь, как солнце! И теперь, когда мы снова встретились, впереди только свет, только любовь!

Говоря о любви, он почувствовал жар и возбуждение, но Екатерина Михайловна снова колыхалась от немого смеха и махала на него загрубевшей рукой: артист, проказник! Екатерина Михайловна, вы должны верить мне! Вспомните наши ласки, вспомните коника и слоника! Позвольте, вы, возможно, думаете, что я неспособен? Обратите внимание! И он стал расшнуровывать гульф, путаясь в петельках. Пися не хотела выходить, свернувшись тугими удавьими извивами, и ему пришлось приспустить шорты. И тогда она вышла и повисла чуть в сторону, чутким хоботом покачиваясь на вольном воздухе. Мамочки! — ахнула Екатерина Михайловна, приложив ладонь к открытому рту. Видите? Видите? Теперь мы сможем играть в настоящего слона! — торжествовал Всеволод Владиславович. Потрогайте, ну же! Видите, как он трепещет, как он истосковался по вам?

— А ну давайте уходите! Пошли вон отсюдова! Я хоть соской всю жизнь и пробыла, но стыд и совесть есть у меня! Где это видано? Чтоб я с детьми малыми? Да ни за что! Вон! И откуда только такие берутся? Слишком жизнь у вас лёгкая! Видел бы отец твой, географ, как ты тут хером размахиваешь! Раскормил, понимаешь! Пошли вон! Бесстыжие!