Буль-буль. Вспыхнул свет, и Всеволод Владиславович зажмурился. Он качнулся и взмахнул руками, ловя равновесие. Прохладный воздух, далёкая танцевальная музыка.

— Ну как, клёво?

Они стояли в парке на набережной, светило солнце, жёлтые листья на земле лежали непривычно близко. Всеволод Владиславович поднял к Веронике лицо и засмеялся, потом опустил, разглядывая себя. Маленькие аккуратные башмачки, белые гольфы, длинные шорты на лямках со звёздами и планетами, нарядная голубая матроска.

— Превосходно! Именно то, что я хотел! — тоненький, звонкий голосок, как славно.

— Может, по мороженому?

— Да, разумеется.

Всеволод Владиславович взял Веронику за руку, и повёл вдоль высокого шершавого парапета к синему зонтику мороженщицы. В небе стояли лёгкие облака, мороженщица улыбалась. Он похлопал по груди, бумажник был на месте. Они выбрали шоколадное с кусочками шоколада, в стаканчиках, медленно шли и лизали.

— Почему ты вдруг решила ко мне прийти?

— Просто. Я ко всем прихожу.

— Так ли? Если бы ты приходила ко всем, об этом бы трубили на каждом углу.

— Я недавно начала.

— Вот как? Видимо, совсем недавно, раз никто ни сном ни духом. И что послужило толчком?

— Толчком?

— Я имею в виду — почему ты вдруг начала это делать, именно сейчас?

— Валентин Валентинович локализовал во мне Абсолют.

— Валентин Валентинович — это кто?

— Профессор. Он в соседнем подъезде живёт. Мы случайно встретились.

— Ты меня разыгрываешь!

Она молча качнула плечиком.

— Ладно, допустим. Но как ему это удалось?

— Он изобрёл формулу.

Всеволод Владиславович развёл руками, поднял брови и некоторое время шёл так, изображая недоумение перед неостроумной бессмыслицей. Их обогнали молодожёны с коляской, обогнал дедушка с медалями и рыжей собачкой.

— Ну хорошо. То есть ты была девочкой, а потом вдруг стала воплощением Абсолюта. И что ты почувствовала?

— Что я всех люблю, и хочу всем счастья, и всё могу.

— А как ты общаешься с Богом? Слышишь внутренний голос? Или?

— Я не общаюсь, я и есть Бог.

— Позволь, позиционировать себя как Бога было бы чрезмерным упрощением — абсурдно утверждать, что конечное человеческое тело может вместить Абсолют.

— Кто спорит, тот говна не стоит, — веско сказала Вероника, не глядя на него.

Неожиданная грубость отрезвила Всеволода Владиславовича. Чего я привязался к ней? Что за дурацкий диспут. Мороженое подтаивало, становясь особенно лакомым. Но чего бы мне по-настоящему хотелось, если вдуматься? И как не смельчить?

— Скажи мне, Вероника, что пожелал для себя этот профессор?

— Чтобы местные коньяки стали самыми лучшими в мире. Точнее, бренди.

— Значит, до этого они не были лучшими?

— Нет.

Всеволод Владиславович потряс головой. Какая нелепица. Он взглянул на Веронику — та уже доедала свою порцию, её губы были темны от шоколада. Я медленнее. Она ещё маленькая и не умеет наслаждаться. Он водил языком по нёбу, растворяя твёрдые крошки какао, горечь и сладость. Значит, она может глобально изменять прошлое? Подстраивает всё?