Впрочем, он в любом случае собирался уходить из этой школы. Близко, да, пятнадцать минут пешком — но ведь есть телепорты, на них можно добраться куда угодно. С коллективом сложилось, да, дети уважают — но и в другом месте наладится. Расписание удобное, да — но разве это повод всю жизнь провести на одном месте? И в конце каникул Всеволод Владиславович оформил перевод в другую школу, в новостройке на краю города. Всё лето он провёл дома, почти никуда не выходя. Устроившись у окна со сдобной булочкой и баночкой джема, он раз за разом припоминал тех немногих женщин, которые знали его интимности, и пытался понять — кто же продал его свирепым бригадирам?

Первой была полная и пожилая Екатерина Михайловна, нанятая матерью Всеволода Владиславовича для уборки квартиры. Двадцатитрёхлетний Всеволод Владиславович окончил университет, устроился преподавать в школу и начинал самостоятельную, отдельную жизнь в квартире умершей год назад бабушки. Мать, хоть и была инициатором самостоятельности, не могла допустить, чтобы Сева «зарастал грязью». Будучи женщиной дальновидной, она подошла к вопросу ответственно и провела небольшой кастинг, выбрав самую непривлекательную, на свой вкус, уборщицу — но, увы, всего не предугадаешь. Как могла она предвидеть, что Екатерина Михайловна в свои шестьдесят даст фору любой юной резвушке?

Хотя с ней было договорено, что прибраться она должна до возвращения Всеволода Владиславовича, Екатерина Михайловна никогда не успевала, ссылаясь на его неравномерный рабочий график. Входя в квартиру, Всеволод Владиславович неизменно видел перед собой её ритмично поворачивающийся мощный зад, подоткнутые юбки и голые венозные ноги с набрякшими подколеньями. Швабру она презирала и говорила, что это палка для лентяек. И почему-то подмигивала при этом. Только руки, живые внимательные руки! Но только в резинке! — и она снова подмигивала, шевеля пальцами в оранжевых перчатках. Нельзя сказать, что Всеволод Владиславович испытывал к уборщице явное влечение, и между ними наверняка ничего бы не произошло, если бы не её добрая душа и старые привычки.

Однажды по пути домой Всеволод Владиславович попал под один из тех редких сильных дождей, к которым невозможно подготовиться и во время которых некуда спрятаться — как назло, вокруг ни одного магазина, ни одного навеса, ни одного большого дерева. Оставляя за собой лужи, насквозь мокрый Всеволод Владиславович хмуро вошёл в дом и первым делом полез в портфель, проверить, не намокли ли тетрадки. Екатерина Михайловна заохала, принесла огромное синее полотенце, и велела Всеволоду Владиславовичу снимать и бросать одежду прямо в коридоре. Мокрые пуговицы не расстёгивались, и она деловито пришла на помощь. Ох, батюшки, и рубашка мокрая, и майка мокрая, снимай скорее! Замёрз? И штаны снимай, снимай! Она теребила пухлыми руками пояс, ширинку, и Всеволод Владиславович вдруг почувствовал, что против воли возбуждается. Она сняла ему брюки, мимолётно огладив ноги, и театрально уставилась на встопорщившиеся трусы. Всеволод Владиславович, колеблясь между вожделением и отвращением, сделал запоздалое движение в сторону ванной, но она уже стаскивала и трусы, приговаривая: мокрые, какие мокрые. И сразу, без лишних раздумий и разговоров, Екатерина Михайловна взяла в свои живые внимательные руки его писю и сделала ему необыкновенно приятно.