За завтраком дедушка Вилен осмелел и ежеминутно испытывал молодое тело: напруживал руки, щупая бицепс под рукавом, гладил себя по щеке, дивясь гладкости кожи, сгибал и разгибал стальную вилку. При этом он довольно глупо улыбался, смеша Веронику. Потом, не докончив перловую кашу, дедушка Вилен сорвался с места и побежал на веранду — лязгнул старыми кастрюлями и выкатил откуда-то из-под верстака ржавую двухпудовую гирю, всю в паутине. Считай, Вероничка! Он стал выжимать её вверх сначала правой рукой — двадцать, потом левой — двадцать. Бросил гирю, выскочил на улицу, крутанул кран, торчащий из-под фундамента, и сунул голову под холодную струю. Сорвал и отбросил пиджак, тельняшку, майку, и долго плескался, блестя здоровым жирным телом. Расправив плечи, набрал в грудь воздуха и изо всех сил проревел: Ээээээ! Захохотал, подхватил Веронику на руки, закружил. Из-за соседского забора неодобрительно смотрела бабка в платочке.

— Михайловна, здравствуй! — крикнул ей дедушка Вилен.

— Внуки, что ли, Виленовы? — прошамкала она с подозрением.

— Внуки!

— А чего кричите? Ишь, невоспитанные.

— Бабки, бабки, бабки, бабки,

Бабки — бешеный народ.

Как увидят помидоры –

Сразу лезут в огород! — пропела Вероника громко, и бабка погрозила им кулаком, сплюнула и заковыляла прочь.

Дедушка Вилен совсем потерял голову: бегал по двору, отжимался на кулачках, плясал вприсядку, стоял на руках, и, наконец, запыхавшись, растянулся на траве. Но снова вскочил, схватил грабли и с силой запустил их в небо, как копьё. Они с Вероникой дружно поворачивали головы, следя за их долгим взлётом, переворотом в апогее и стремительным падением прямо на крышу дома. Хруст, треск! Старый шифер проломился, поднялось серое облако пыли.

— Ничего! — смеялся дедушка Вилен, — этот дом всё равно старьё, ветошь, давно сносить пора!

Он упёрся плечом в стену, подналёг, и дом скрипнул.

— Уф. Ай да внученька, ай да Вероничка! — он взял её ладошки в свои огромные руки. — Вот спасибо тебе! А я ещё не верил, старый дурак!

Тут он неожиданно вспомнил об остатках перловой каши, и они вернулись в дом. Дедушка Вилен докончил кашу и принялся за чёрный хлеб. Вероника смотрела.

— Только приодеться тебе нужно по-современному, — заметила она. — А то ты на бомжа похож.

— Так у меня нету ничего! Покупать надо! Денег раздобыть и в город ехать, — с минуту он жевал медленнее, нахмурившись и раздумывая, но скоро просветлел, проглотил последний кусок и скомандовал: — Идём!

Они опять вышли во двор, обогнули дом и оказались в огороде, заросшем высокой крапивой и одичавшим сиренью. Дедушка Вилен топтал крапиву направо и налево, прокладывая тропинку к яблоне, той самой, стучащей по ночам ветвями в окно. Добравшись до окна, он нагнулся и отодвинул какую-то доску и достал лопату. Потом отмерил от яблони три шага на юг и пять на восток и стал копать. Что там у тебя? — Вероника ёжилась и переступала с ноги на ногу, боясь крапивы. Клад! Зарыл здесь банку с деньгами, на похороны скопил! С пенсии! А теперь они мне уже долго не понадобятся! Правда же? Правда, — подтвердила Вероника. Но если бы ты умер, кто бы смог эту банку найти? Дедушка Вилен легкомысленно дёрнул плечом и продолжал рыть. Углубившись по колено, он отложил лопату и присел на корточки, осторожно раскапывая землю руками. Вот она, родимая! И, гордо глядя на Веронику, он поднял банку — трёхлитровую, с жёлтой этикеткой, доверху заполненную свёртками долларов.