Я провел пальцами по буквам на надгробии, и мое сердце пронзило скорбью – словно мы потеряли ее вчера, а не восемь лет назад.

– Скучаю по тебе, – сказал я и поднял взгляд на Эйвери, стоявшую рядом с цветами. – Ты бы ей понравилась.

– Я от жары сама не своя.

– Зато очень даже моя, – заметил я. Вряд ли она станет с этим спорить, ведь сколько раз я ею овладел за прошедшие двенадцать часов!

Я встал, она положила цветы на мамину могилу, а затем шагнула в мои распростертые объятия. На кладбище было тихо и спокойно.

– Мне жаль, что ты остался без родителей.

– Хорошо, что они ушли практически вместе. Потерять отца на пожаре было чудовищно, но когда через пару лет рак забрал и ее… – Я покачал головой. – Казалось, что на мне лежит проклятие, что меня не ждет ничего хорошего.

– Ты заслуживаешь лучшего, – тихо сказала Эйвери.

– Все изменилось, как только я увидел тебя: растрепанная и раздраженная, ты отважно сражалась с монтировкой и гайками, крепившими колесо.

– Ага, я к тому моменту уже полчаса провела на обочине.

Я убрал упавшие ей на лицо пряди и залюбовался распущенными волосами, которые наконец-то вырвались на свободу.

– Ты была прекрасна, и я в ту же минуту в тебя влюбился.

Она от удивления приоткрыла рот.

– Потому что я не могла сменить колесо?

– Потому что ты не сдавалась. У тебя не было ни единого шанса открутить приржавевшие гайки, но ты не опускала руки. А когда я понял, что ты воспитываешь Эдди, заботишься об отце… мою любовь было уже ничем не остановить.

– Почему ты молчал?

– Думал, ты не готова, да и сам боялся. Я потерял всех, кого любил, кроме Бишопа. Когда произошел пожар, когда папа погиб, во мне как будто что-то зачахло. Весь город погрузился в траур, нас было шестнадцать – тех, кто потерял отцов. А у Индиго погибла мать. Под гнетом этой коллективной скорби ни один из нас не мог дать слабину, мы были у всех на виду.

– Ривер… – прошептала она, прижимаясь крепче в знак поддержки.

– Потом началось восстановление, но заболела мама. Она умерла летом, за год до моего выпуска из школы, а к последнему классу в городе уже открыли новый колледж.

– А затем вы с Бишопом перебрались на Аляску.

Я положил подбородок ей на макушку, наслаждаясь тем, как хорошо она мне подходит.

– Ну да, остальное ты знаешь.

– Хотелось бы еще знать, чем все закончится.

Мое сердце замерло: как бы ни нравилось ей наше притворство, окончательное решение она еще не приняла. Я очень любил свою команду, свою семью; ее любовь к близким была не меньше. Она никогда не бросит отца.

Я уже многое потерял, но сейчас не мог не думать, что, возможно, главная потеря еще впереди.

– Мне тоже, малышка.

Церемония прошла мрачно. Мы с Бишопом принесли для отца венок и возложили к новому памятнику, где уже стояло семнадцать таких же.

Он погиб десять лет назад, а я все равно безумно по нему скучаю.

Бишоп во многом похож на него, но брату пришлось растить меня в одиночку, и это закалило его характер, сделало тверже. Папа был оптимистом, а Бишопу везде мерещились опасности. Папа любил маму так же сильно, как я люблю Эйвери, а Бишоп оградил себя от всех, кто мог уйти, оставив его одного.

Я посмотрел на других «детей» Легаси – тех, кто вырос без отца или матери, – и осознал, что потери, которые мы все понесли в тот день, далеко не ограничивались пожарными, что остались лежать на кладбище. Мы потеряли целый город. Дома, работа, воспоминания – к тому времени, когда огонь удалось унять, все обратилось в пепел.

Мы заняли места, и зазвонили колокола: по одному удару за каждую потерю, каждую жертву, каждый выбор, сделанный в тот день, когда они отправились на гору Легаси и вступили в неравный бой со стихией.

Эйвери взяла меня за руку – с ней мне всегда становилось спокойнее. Я сосредоточился на соприкосновении наших пальцев и попытался сдержать нахлынувшие воспоминания. И все-таки самые тяжелые прорвались: приказ об эвакуации, то, как папа обнял нас, поцеловал маму. Сказал Бишопу, чтобы тот приглядывал за мной в его отсутствие.

С каждым ударом колокола моя решимость росла. Совет может испугаться ответственности за формирование еще одного пожарного отряда особого назначения. Они могут запретить нам носить то же имя – «Легаси», – полагая, что оберегают этим нежные сердца горожан.

Однако команда «Легаси» – это наша семья, и нам, черт возьми, надо ее вернуть!

Церемония завершилась, и мы – все шестнадцать человек – выстроились в ряд у памятника: от младшей – Вайолет, никогда не видевшей отца, – до старшего – Шейна Уинстона, учившегося в колледже, когда произошла трагедия.

Те, кто не собирался становиться частью команды – потому что слишком юны или просто не хотят быть пожарными, – разошлись, оставив возле памятника только тех, кто намеревался связать с ней свою жизнь.

– Уверены? – спросил Бэш, стоявший рядом с Эмерсон. Время превратило этого темноволосого храбреца в невероятного упрямца.

Я посмотрел на остальных; каждый кивнул.

– Они будут противиться, – предупредил Бэш. – Они не хотят команду, боятся того, что может произойти.

Он многозначительно посмотрел на самых младших из нас – им было едва за двадцать.

– Мы с тобой, Бэш, – ответил Бишоп. – Команду у нас не отобрать.

– Мы с тобой, – вторили остальные.

Я посмотрел на Эйвери, и та вымученно улыбнулась, а я взмолился Богу, чтобы она согласилась, потому что в тот момент я понял, что ни за что отсюда не уеду.