В приглашении говорилось, что будет устроен коктейльный прием в честь известных композиторов, на который я наверняка буду счастлива прийти. Богатые спонсоры финансировали вечеринку, и, судя по обилию дизайнерских смокингов и атласных платьев, именно они в основном и толпились в тот вечер в бальной зале. Мой самолет прилетел с двухчасовым опозданием, и я страшно проголодалась, но к тому моменту, как добралась до шведского стола, из съедобного остались только креветки, плававшие в непонятном соусе, и спаржа, сохнувшая под ярким светом люстр. Расстроившись, я взяла бокал шампанского с подноса проходившего мимо официанта и вышла на улицу. На террасе оказалось не так многолюдно, рядом со мной стояла пожилая пара.

– Здесь намного прохладней, правда? – сказала женщина.

– К счастью, – согласилась я.

Погода оказалась более сырой, чем я ожидала, чувствовалось, что вот-вот разразится гроза, и я пожалела, что не положила в чемодан зонтик. Нужно забежать в магазин рядом с отелем, посмотреть, есть ли там подходящие зонтики. Я снова оглядела толпу, высматривая кого-нибудь из пяти объявленных композиторов, которые должны были посетить вечеринку, но вокруг были лишь незнакомые лица. Я не увидела никого даже из сотрудников фестиваля.

– Вы в первый раз на «Сильвервуде»? – снова заговорила женщина.

– Да, – ответила я, радуясь хоть какой-то компании. – А вы?

– О, мы старая гвардия. – Она тепло мне улыбнулась. К вырезу ее вечернего платья была приколота белая ленточка, видимо, значок благотворительной организации, которую дама поддерживала. – Мы с мужем приезжаем сюда с восемьдесят девятого года. Это наш любимый фестиваль, мы весь год его ждем. Множество друзей здесь завели.

– Это чудесно.

– А вы с кем пришли? – спросил мужчина.

– Простите, не поняла?

– Вас, должно быть, пригласил кто-нибудь из композиторов.

– Я сама композитор.

– О! – Он повернулся к жене, как будто ему нужна была помощь, чтобы справиться с необычной ситуацией, потом вытащил из кармана сложенную программку и просмотрел ее. – Значит, вы, э-э-э… как произносится ваше имя?

– Геррауи.

– А какое имя скрывается за буквой Н?

– Нора.

– А меня зовут Дэвид Форд, – представился он и энергично пожал мне руку. – А это моя жена Лиз.

Форды немного поболтали, прежде чем отойти, но от общения с ними у меня остался неприятный осадок. Поэтому на следующее утро я очень волновалась во время встречи с Джери Тернер и Роем Гилмором, басисткой и барабанщиком, которые должны были выступить со мной в конце недели. Каждый из нас работал в разных стилях, но с ребятами оказалось так легко, что после первой же репетиции у меня возникло ощущение, будто я много раз с ними уже выступала. Помню, как я ловила взгляд Джери, и она сразу же начинала солировать, или слегка кивала Рою, и солировал он.

И все же удовольствие от этих прекрасных репетиций слишком часто омрачалось разными переживаниями. В первое же утро, когда я попыталась войти в здание, меня остановил охранник и потребовал предъявить удостоверение личности. А в другой раз, когда я стояла посреди кафе и пыталась сообразить, что хочу на обед, один из посетителей принял меня за обслуживающий персонал и сунул мне поднос с грязной посудой. А был еще случай, когда музыкальный критик беседовал со мной добрых пятнадцать минут, и я вдруг осознала, что он принял меня за Таиру Кхан, журналистку, приглашенную на фестиваль, женщину, на которую я вообще не похожа, если не считать цвета кожи. Все остальное не совпадает: она выше, полней, красивее меня и даже говорит с британским акцентом. Годами я мечтала попасть на какой-нибудь престижный фестиваль, и вот теперь, когда моя мечта сбылась, чувствовала себя здесь не в своей тарелке.

Я разрывалась между противоречивыми желаниями: сбежать с «Сильвервуда» или наоборот – доказать свою состоятельность всем присутствующим здесь Дэвидам Фордам. В результате неделя репетиций породила во мне столько переживаний и тревог, что к тому времени, когда наступил день выступления, я всерьез подумывала о том, чтобы сказаться больной. Я каждый день появлялась на репетициях, так что притвориться больной гриппом не получилось бы, но всегда можно сказать, что отравилась. Например, моллюсками. Или фаршированными яйцами. Я была у себя в номере, лихорадочно искала номер телефона директора фестиваля, когда вдруг позвонила мама. Она хотела сообщить, что приберется в коттедже и запрет его до октября, а в октябре, когда мы вступим в права наследства, его можно будет продать вместе с рестораном. Сказала, что перевезет старое пианино обратно в большой дом, и спросила, хочу ли я сохранить антикварную люстру, которую купила. Или просто оставить ее в домике, и тогда она достанется тому, кто его купит.

– Я не могу сейчас обсуждать это, мам. Я в Бостоне.

– Что ты делаешь в Бостоне?

– Я на фестивале «Сильвервуд».

– Сильвер… что?

– «Сильвервуд». Это очень важный музыкальный фестиваль.

– Ну так что, оставить люстру в домике?

– Делай что хочешь.

Мама раздраженно вздохнула.

– Что теперь не так? – спросила я.

Я стояла у окна и глядела, как тучи затягивают небосвод, становилось все темнее, надвигалась гроза. Внизу по улице мчалась машина, чтобы успеть проскочить до того, как загорится красный, и другая, ожидавшая поворота, просигналила ей. Меня вдруг осенило, насколько мне неприятен шум большого города, как мне неуютно в нем. В глубине души я была обитательницей пустыни.

– Ты бросила все и уехала, – осуждающе произнесла мама.

– Ничего не понимаю. Разве ты не этого хотела? Ты хотела продать ресторан, и я согласилась. Теперь ты хочешь выбросить все из домика, и я опять с тобой не спорю, мама. Я на все согласна.

– Я вовсе не просила тебя уезжать.

Даже после того, как я признала свое поражение и готова была на все согласиться, она пыталась втянуть меня в новую ссору. Я не знала, что сказать, разум лихорадочно искал ответ, который положил бы конец конфликту между нами, но ничего не приходило в голову. И, скорее всего, она почувствовала открывшуюся возможность и сразу же начала давить на меня.

– Нора, ты вечно убегаешь. Когда становится трудно, ты тут же пускаешься наутек. Я поступала так же в твоем возрасте.

В моем возрасте она переехала в новый дом, в новую страну, на другой континент. Она хотела изменить свою жизнь, но при этом изменила и мою жизнь, и жизнь моей сестры. Как бы все сложилось для нас, если бы мама осталась в родной стране? Может, я жила бы обычной жизнью, о которой всегда мечтала. Я бы чувствовала принадлежность к своей стране. Учебники, газеты и фильмы не учили бы меня смотреть на себя своими глазами и, одновременно, глазами других. И меня не мучило бы желание вписаться в общество и, как это ни парадоксально, выделяться из него.

Можно бесконечно воображать, какой была бы моя жизнь, живи я в другом мире. И тут я поняла, что мама тоже воображает, какой могла бы быть ее жизнь: уютный дом в западной части Касабланки, муж преподает философию в университете, одна дочь – зубной врач, другая – доктор, обе замужем за представительными, достойными мужчинами, и никаких засаленных бухгалтерских книг или потрепанных нотных листов. Мама потратила годы, пытаясь вылепить из меня человека, которым она могла бы гордиться, а я так яростно сопротивлялась этому, что даже не заметила, как на нее похожа. Моя слепота к изменам. Мои побеги в трудных ситуациях.

Именно тогда, у окна, во время разговора с мамой, я решила, что выйду в тот вечер на сцену. И не потому, что вдруг перестала бояться. Зал для выступления, публика, акустика – все это было очень масштабно, я не привыкла к такому в Калифорнии. Я шла по сцене к пианино и вспомнила прием, которому меня научили еще в школе: если страшно, представь, что играешь только для одного человека.