Где-то на шоссе, на развязке, разбился грузовик, в результате чего по всей автостраде рассыпался груз, который он вез, – детские игрушки, – и шоссе превратилось в полосу препятствий: везде пистолетики, фигурки и куклы. Все движение на шоссе встало. Поэтому только в полночь я вырулила наконец на трассу 880 и с облегчением разглядела оранжевые и зеленые огни Трибьюн-тауэр. Одно лето я работала стажером в этом небоскребе, когда там еще располагались офисы газеты «Окленд трибьюн». Это было одно из моих любимых мест в городе. Жила я на третьем этаже розового дома в викторианском стиле без гаража, лифта и прачечной, и я могла себе позволить снять там квартиру только потому, что снимала ее вместе с подругой. В тот вечер, когда я приехала, Марго сидела в куртке в прихожей, она только вернулась от брата, у которого была в гостях на ужине.

– Ну как ты, держишься? – спросила она, обняв меня. – Давай возьму сумки.

– У меня только одна, – сказала я, бросив спортивную сумку на деревянный пол.

– Жаль, что я не смогла приехать на похороны. – Она повесила куртку в шкаф. – Просто никак не получилось вырваться.

– Ничего, я понимаю. – Я положила ключи в чашу для ключей и сбросила обувь.

Марго разглядывала меня, будто пыталась решить, рассказать мне что-то или нет. В комнате повисло неловкое молчание.

– Ладно, – сказала я. – Пойду спать.

Я разделась, не включая свет, и легла в постель, накрывшись одеялом, которое купила после того, как Макс пожаловался, что у меня в комнате слишком влажно. Неоновая вывеска кинотеатра под окном отбрасывала на потолок прерывистые красные блики, я отвернулась к стене и провалилась в тяжелый сон без сновидений. Я проспала почти до полудня, пока яркое солнце не пробилось сквозь шторы. Я провела в пустыне всего пару месяцев, но уже успела привыкнуть к ее просторам и к тишине. Стоило мне открыть глаза, и я увидела, как загромождена моя комната, какая узкая у меня кровать, услышала, как шумно на улице.

Когда я вышла из спальни, Марго сидела с ноутбуком за обеденным столом. Она работала репетитором по математике в компании, занимающейся подготовкой к экзаменам, и часто по утрам отвечала на просьбы капризных родителей о переносе занятий. На эти запросы она отвечала с терпением, свойственным жителю Среднего Запада, однако в это терпение подмешивалась тревога фрилансера, желающего получать зарплату. Из стереосистемы звучал концерт Дворжака для фортепиано и скрипки, который, к счастью, заглушал уличный шум. Я налила себе кофе и села за стол напротив нее.

– Как твоя поездка? – спросила она. – Расскажи мне все.

Мы обменивались сообщениями и звонками после моего отъезда, но я рассказывала о своей жизни лишь в общих чертах, а теперь подробней обрисовала все случившееся, рассказала о том, что мама хочет продать ресторан, о том, как я пыталась управлять им, хотя по соседству был боулинг Бейкеров, о нашем романе с Джереми и о том, как он закончился. Я говорила и чувствовала, как что-то меняется, как будто чары, под действием которых я находилась несколько недель, наконец потеряли силу. Я пыталась заполнить пустоту, которую оставил в моей жизни отец, цеплялась за дорогие ему вещи – домик, ресторан, тайный роман, – но теперь я видела, что все это бессильно перед смертью. Необходимо было смириться перед горем. Отпустить отца. Научиться жить воспоминаниями о нем и ничем больше.

То ли я слишком долго болтала, то ли Марго не знала, как вести себя в подобной ситуации, утешать меня или нет, но она постоянно отводила глаза в сторону, как будто боялась взглянуть на меня.

– Как грустно, – сказала она.

Потом она выдержала небольшую паузу и спросила:

– Значит, ты решила вернуться сюда?

– Да, таков план.

Стопка адресованных мне писем лежала на столе, и я начала лениво их просматривать. За девять недель их накопилось немало: счета, предложения по кредитным картам, журналы, почтовые рассылки от художественных и музыкальных организаций.

– Дело в том, что мне нужно кое-что тебе сказать.

Я подняла голову от кипы писем:

– Что же?

– Я съезжаю.

– Что? Куда?

– Во Фремонт. Клэр внесла задаток за квартиру.

– Вы будете жить вместе?

– Да, – улыбнулась Марго.

– Поздравляю.

Марго и Клэр встречались уже три года, и мне стоило искренне за них порадоваться, но в то воскресное утро в моем сердце не было ничего, кроме пустоты. Потерянности. Я вернулась в Окленд, надеясь вернуться и в прежнюю жизнь, но это оказалось невозможным.

– Когда ты съезжаешь? – спросила я, не в силах сдержать нотки отчаяния в голосе.

– Через десять дней.

– Так скоро? Почему ты меня не предупредила заранее?

– Но тебя так долго не было, Нора. Да и квартира подвернулась неожиданно, нам просто повезло. Мы не ожидали, что найдем так быстро. Ты должна ее увидеть. Встроенные книжные полки, декоративный карниз, вид на задний двор. Знаешь, как говорят, от добра добра не ищут.

– Ну и прекрасно, – сказала я.

Быстро и яростно я разорвала предложения по кредитным картам, письма от риелторов, напоминание о визите к врачу, который я уже пропустила, продление подписки на «Нью-Йоркер», открытку с соболезнованиями от директора школы, в которой работала, и приглашение на новоселье от подруги Аниссы. А потом, под обломками прежней жизни, которую мне так хотелось вернуть, я вдруг обнаружила конверт от музыкального центра «Сильвервуд»: в письме они извещали меня, что я принята и могу участвовать в их летнем фестивале. Кураторы хотели включить мою музыкальную пьесу в вечернюю программу с участием молодых композиторов.

– Меня приглашают в «Сильвервуд»! – радостно воскликнула я.

– Мазл тов! – обрадовалась Марго. – Можно нас обеих поздравить, значит. Нас ждут великие дела.

Это был в каком-то смысле прорыв – о таких читаешь в профессиональных журналах каждую осень: восторженные статьи, прославляющие приход нового таланта в американскую музыку. Но мне казалось, что со мной такого произойти не может, что такого не происходит с такими, как я. Мне так хотелось позвонить сейчас папе и рассказать ему обо всем. «Подумать только! – сказала бы я. – А я еще сомневалась, подавать ли заявление на этот фестиваль». И теперь меня охватила боль при мысли, что папа не дожил до этого дня, не узнал о моем успехе. Я могла бы позвонить маме, но знала, что она все еще обижена на меня. Много лет подряд мы придерживались правила «не спрашивать – не рассказывать» относительно моей сексуальной жизни. И мы обе нарушили это негласное правило, пока я была дома, – она спросила, я рассказала, – и это дало ей еще один повод разочароваться во мне. Она все стонала, почему я не могу быть такой же, как Сальма, найти себе симпатичного врача или инженера-мусульманина и выйти за него замуж? Когда два дня назад я объявила, что уезжаю из города, она явно испытала облегчение.

И мне тоже стало легче. Я устала от ссор с матерью, и меня пугало то, что происходило у нас с Джереми. Мне было с ним спокойно, а иногда даже радостно, чего я раньше не переживала, но вечно это не могло продолжаться. После инцидента с Фиерро я поняла, что мы слишком разные. Не могла выбросить из головы этот странный взгляд Фиерро, который вдруг увидела в окне. Я пыталась понять выражение его глаз, в них читалось то ли отвращение, то ли желание, но в любом случае он разглядывал меня просто как тело или даже как товар. И после воспоминания об этом взгляде сразу же возникало другое воспоминание: Джереми стоит над избитым телом друга, дышит тяжело, костяшки пальцев в крови, легкая улыбка на губах. В первый раз я видела его таким.

– Прости, – сказал он на следующий день, когда пришел извиняться ко мне в ресторан. – Прости за вчерашнее.

Он наклонился, чтобы поцеловать меня, но я отстранилась.

– Твой друг так на меня пялился, – сказала я дрожащим голосом.

– Не бойся. Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Я подумала, что он слишком самоуверен. Зачем давать обещания, которые не сможешь сдержать? Мы стояли под навесом «Закусочной». Из боковой двери вышел помощник официанта с мусорным мешком и бросил его в контейнер. Я подождала, пока он уйдет, а потом сказала:

– Меня оскорбил его взгляд.

– Прости, – повторил Джереми.

– Почему он следил за тобой до моего дома?

– Я не знаю. – Он прислонился к стене и задумался. На правой брови у него был порез, частично заклеенный пластырем, а на левой челюсти красовалась еще не зажившая розовая ссадина. – Наверное, он почувствовал, что я отдаляюсь, что наша дружба остается в прошлом.

– Но это все равно не объясняет его поведения, – возразила я. – Ты чего-то недоговариваешь?

И тут его прорвало. Он рассказал мне, что Фиерро пережил тяжелый развод, угрожал жене, разбил ее машину, после чего его арестовали. Но Джереми вызволил его из следственного изолятора Уэст-Вэлли, записал его в терапевтическую группу по управлению гневом, в которой, как ему казалось, Фиерро помогли.

– Боже мой! – прошептала я. – И ты с ним ходишь стрелять в тир?! В тир, Джереми, стрелять! До чего он еще додумается?

Из «Закусочной» вышла седая женщина с тростью, мы расступились, чтобы дать ей пройти, но, должно быть, она услышала слово «стрелять», потому что удивленно оборачивалась на нас, пока шла через парковку. Я подумала, что мы та еще парочка со стороны. Я в платье, которое надевала на похороны отца, а Джереми в полицейской форме с избитым лицом. Когда я подняла руку, чтобы откинуть с лица прядь волос, он вдруг заметил синяк у меня на запястье.

– Боже, я не знал, что так крепко схватил тебя за руку. – Он обнял меня за талию и снова попытался притянуть к себе, но я не позволила. – Прости, милая. Я хотел защитить тебя.

– Я не просила меня защищать. Мне всего вот этого не нужно совсем.

Солнце стояло в зените, и, хотя мы прятались в тени навеса, нам было очень жарко и как-то неуютно. Рация, прикрепленная к форме Джереми, зажужжала, и он с минуту слушал диспетчера, прежде чем убавить громкость и снова повернуться ко мне.

– Нора, я понимаю, что ты напугана и расстроена. Но не сваливай всю вину на меня. Откуда я мог знать, что придет ему в голову, что он поедет за мной и попытается залезть к тебе в дом?

– Думаешь, неведение и невинность – это одно и то же? Ты не знал, что придет ему в голову, но ведь именно ты внес за него залог. Он бы никогда не полез ко мне в дом, если бы не ты. Если приводишь ко мне в дом такого типа, не удивляйся, что я чувствую отвращение.

Мои слова больно задели его. Он недружелюбно взглянул на меня.

– Укоряешь меня в плохом поведении, – буркнул он, – а сама месяцами путалась с женатым парнем. Думаешь, тебя можно называть невинной?

Я ушам своим не поверила. Как он мог сказать такое! Какая же я дура! Не надо было открываться ему, сама во всем виновата. Я страшно разозлилась, с трудом сдержалась, чтобы не заорать.

– У нас ничего не получится, – произнесла я как можно спокойнее.

– Не говори так, – попросил Джереми уже совсем другим тоном. – Нам ведь хорошо вместе. Давай вечером все обсудим, мне сейчас надо на работу.

Но мне не хотелось больше ничего обсуждать. Я поняла в тот момент, что мои отношения с Джереми были частью импульса, порожденного горем, мне хотелось удержать прошлое любой ценой. Через неделю после папиной смерти одна подруга из лучших побуждений прислала мне на страницу в соцсети статью с советами скорбящим: не пейте слишком много, не принимайте важных финансовых решений, не начинайте новых отношений. Как будто скорбь – это деловая сделка, которую можно успешно заключить, если следовать определенным правилам. Судя по всему, мне это не удалось.

И вот теперь я сидела за обеденным столом с письмом в руках, в котором говорилось, что меня приглашают на музыкальный фестиваль «Сильвервуд», и радовалась, что я снова в Окленде. Музыка всегда будет моим спасением. Моим утешением, моей единственной надеждой, ответом на то, чего я не в силах понять и не в силах изменить.

Я помогла Марго собрать вещи и переехать во Фремонт. Мне трудно было смириться с перспективой дальнейших перемен, поэтому я осталась в квартире одна. Каждое утро я просыпалась в тоскливой, опустевшей квартире и каждое утро пыталась убедить себя, что поступила правильно, вернувшись в город. Часто я ловила себя на том, что вспоминаю, с какой нежностью Джереми обнимал меня, и что рядом с ним я не чувствовала себя одинокой. Но я упорно прогоняла эти воспоминания, стоило им появиться. Я решила порвать с ним резко, без сожалений, и попытаться вернуться к прежней жизни, к той, какой она была до моего приезда в пустыню.

В те дни в пустой квартире фортепианная пьеса, которую я сочиняла, стала для меня настоящим спасением. Что-то в тех двенадцати акробатах в Марракеше так тронуло меня, что я вспоминала о них годы спустя, на другом континенте. Каждый из них делал что-то свое, но эффект достигался, только если смотреть на них всех вместе. Я никогда не чувствовала себя человеком какой-то определенной национальности и, возможно, никогда не смогу до конца понять этих акробатов из Марракеша, но попыталась вложить в музыку всю свою любовь в ним. Я работала часами напролет, иногда выходила в столовую и обнаруживала, что уже стемнело, а тарелки с завтраком все еще на столе. Я разогревала замороженную пиццу, съедала ее у раковины и возвращалась к пианино.

* * *

Одним августовским утром, почти перед самым отъездом в «Сильвервуд», я пошла на почту, чтобы написать заявление о хранении писем на время отсутствия. Идти было совсем недалеко, но по дороге я заметила, что магазинчик, где продавался кофе из Эфиопии, превратился в кафе, корейский ресторан, в который мы с подругой Аниссой ходили отмечать ее день рождения, стал суши-баром, а студия йоги куда-то переехала. Я ждала, когда переключится светофор на перекрестке, и думала о том, что еще изменилось за это лето: я не подавала заявлений на преподавательские вакансии, я ехала на крупный музыкальный фестиваль, а жила теперь одна.

Потом загорелся красный свет, и вместо того, чтобы перейти дорогу, я прошла еще три квартала в сторону кофейни «Божья коровка». «Я просто пройду мимо», – уговаривала я себя. Разве плохо погулять утром подольше, немного размяться перед завтрашним перелетом в Бостон. Но чем ближе я подходила к кофейне, тем сильнее менялись мои намерения. «Если Макс Блумхов там, – прошептала я, будто молитву, – зайду и поговорю с ним».

Я подошла к кафе и сразу же заметила у окна своего соседа Эндрю с ноутбуком. Он работал над диссертацией на тему моды викторианских джентльменов из высшего общества и как с помощью этой моды сформировалось понятие мужественности. Когда он рассказывал мне о диссертации еще до отъезда в Мохаве, эта тема представлялась мне важной и интересной, теперь же казалась совершенной нелепостью. В уютном кресле сидела Лена, она писала что-то в свой кулинарный блог, булочка с черникой лежала нетронутой рядом с ней на столе. Рядом сидел парень, имени которого я так и не узнала, потому что он всегда был в наушниках и вечно сидел, уткнувшись в свой блокнот. Я заглядывала в кафе через окно и переводила взгляд с одного столика на другой, пытаясь найти Макса. Наконец я заметила его куртку у пустого столика под позолоченными настенными часами. Ему всегда нравилось это место, потому что оно было дальше всего от кассы, у которой выстраивалась очередь. Я перешагнула через порог, сделала несколько быстрых шагов и подошла к столику. Сзади звякнула чашка, я обернулась, но вместо Макса к столику подошла его жена Эвелин.

Они были женаты семнадцать лет. Таков был возраст их старшего сына. Макс часто говорил мне, что их брак был ошибкой, что его вынудили жениться на Эвелин, когда она забеременела. Оба они были голландцами, оба преподавали в маленьком колледже в Техасе, и оба были недовольны тем, что застряли в одном из самых консервативных штатов страны. Но меньше чем через год после переезда в Техас вышла книга Макса «Прежде чем наступит ночь». Она получила Национальную книжную премию Общества критиков и стала бестселлером. Эвелин устроилась на постоянную работу в Институт искусств Сан-Франциско. Они купили дом. У них родилась дочь. Каждый раз, когда Макс рассказывал мне эту историю, он представлял все так, будто одно событие привело к следующему без его участия, будто он не был причастен ни к чему, что с ними происходило.

У Эвелин теперь были длинные волосы, а на шее висело массивное бирюзовое ожерелье, немного безвкусное, но в остальном она выглядела так же деловито, как год назад, когда мы встретились в Сан-Франциско на литературных чтениях. В тот вечер в книжном было полно народу, поэтому я увидела ее, только когда положила руку Максу на плечо и наклонилась, чтобы поздороваться. Она взглянула на меня своими карими глазами, и я тут же убрала руку. Макс представил нас друг другу и завел светский разговор, но потом очень быстро провел ее сквозь толпу к переднему ряду, оставив меня позади. Теперь Эвелин стояла у его столика и держала в руках его чашку чая «Эрл Грей» и тарелку с пирожными.

– Снова ты, – сказала она.

– Я…

Я не знала, что сказать. Я хотела увидеть Макса, чтобы понять, по-прежнему ли я неравнодушна к нему, но вместо него появилась Эвелин. Она поставила чашку на стол и мгновение рассматривала меня, чуть улыбаясь, потом подняла руку и влепила мне такую сильную пощечину, что у меня зазвенело в ушах. Все обернулись в нашу сторону.

– Оставь нас в покое, – сказала она.

Не проронив ни слова, я развернулась и ушла. Всю дорогу до дома я сжимала кулаки в карманах худи. В квартире я сразу же подошла к стенному шкафу и вытащила из него чемодан. С мастерством, выработанным годами практики, я начала складывать в него вещи, старательно избегая своего отражения в зеркале над комодом. Никогда еще я не чувствовала себя такой одинокой.