Нора рассказала мне, что всерьез подумывает о том, чтобы начать работать в «Закусочной» вместо матери. Я поддерживал ее, хотя с трудом представлял ее в роли владелицы ресторана или руководителя какого-либо другого бизнеса. Ездил с ней в специальный магазин в Палм-Спрингс, когда ей нужно было закупать продукты для «Закусочной». Помог ей повесить в домике деревянную люстру – антикварную вещь, которую она купила в комиссионном, – и предложил перекрасить кухню. Я делал все, что было в моих силах, чтобы привязать ее к этому городу и ко мне. Что-то изменилось в ту ночь, которую она провела у меня дома. Все, что раньше пугало меня в любви, – риск, с которым она связана, боль, которую она причиняет, – больше не казалось мне страшным. С того момента, как я увидел Нору на террасе ее родительского дома, одинокую и потерянную, как десять потерянных лет, которые мы не виделись, я перестал бояться риска. И хотя боль вполне могла настигнуть меня, я обнимал Нору и отгонял плохие мысли прочь.

Часто я напоминал ей о том, чего она как будто уже и не помнила: как она делала в классе доклад об опытах Грегора Менделя с горохом и как землетрясение помешало ей закончить его; о том, как она разводила костер ночью во время похода в заказник Уайтуотер; о том, как соврала родителям, что ночует у подруги, когда мы всей группой уехали в Анахайм на концерт. И вместе с этим я узнавал о ней много нового: как она выглядит на рассвете, прямо перед тем как солнце заглянет к нам в окно; как смягчается ее голос, когда она говорит по телефону с матерью, и каким жестким он делается, когда она разговаривает с сестрой. Нора становилась все более улыбчивой, веселой, и впервые за долгие годы я начал задумываться о будущем.

Для полного счастья оставалось только, чтобы начальник перестал бесконечно придираться ко мне. И как ни странно, нечто такое и случилось в конце мая. В то утро я не услышал будильника и опоздал на инструктаж на пятнадцать минут, за что получил от Васко саркастическое «Как мы рады, что вы все-таки пришли» и три ордера на обыск. Первые два ордера были выписаны за хранение наркотиков, и все прошло без сучка без задоринки, но, когда я попытался предъявить третий ордер, преступник глянул на меня и бросился бежать через заднюю дверь. Я погнался за ним, перепрыгнул через проволочный забор и пробежал по пустыне триста метров, прежде чем догнал его, сбил с ног и навалился сверху. Коленом я уперся ему в спину и надел на него наручники. Сердце бешено колотилось, а снаряжение как будто стало вдвое тяжелей. Был полдень, температура под сорок, вокруг пустыня. Интересно, куда он собирался бежать?

– Офицер, – сказал он. – Послушайте, я не ожидал увидеть полицейского. Я запаниковал.

И все это из-за мелкой кражи. Я провел полный обыск, ожидал найти у этого дурака травку, метамфетамин или даже оружие, но ничего не нашел. Моя форма была покрыта грязью и песком, а в правой штанине зияла дыра. Я хотел оформить его и вернуться в участок, переодеться, но получил неожиданный вызов: нарушение общественного порядка в Джошуа-Три, в том пыльном районе, где старые дома соседствуют с трейлерами за проволочными заборами, под охраной злобных дворняг. Когда я подъехал по указанному адресу, то увидел старика, сидящего на террасе, без рубашки и с банкой газировки в руке.

– Добрый день, офицер. – Старик подошел к окну патрульной машины и встал так близко, что я с легкостью мог разглядеть седые волосы на его груди. – Это я звонил. Меня зовут Джим. Джим Новачек.

– Что случилось, мистер Новачек?

– Горецки? – прочел он на бейджике, прикрепленном к моей форме. – Вы поляк?

Жаркий день, даже для мая, воздух полон пыли и песка. Из-за такой погоды люди становятся раздражительными, особенно старики, которым нечем заняться. Они вызывают полицию по любому пустяку, просто чтобы поболтать.

– Что случилось, мистер Новачек?

– Как я уже сказал девушке по телефону, этот район уже не тот, что раньше. Мексиканцы теперь на каждом шагу.

Задержанный на заднем сиденье поцокал языком в знак согласия.

Такое случалось время от времени. Люди считали, что прекрасно понимают, кто я и откуда. Так происходило отчасти из-за моей фамилии, а отчасти из-за моей светлой кожи. Однажды в старших классах Виктор Алькала, красивый парень, пользовавшийся успехом у девочек, начал дразнить меня.

– Эй, сисястый! – крикнул он на весь коридор. – Во сколько сегодня концерт?

Я стоял, уткнувшись в шкафчик, перебирал тетради и старался не обращать внимания на насмешки. Однако помощь пришла быстро и с неожиданной стороны: Стейси Бриггс разразилась в ответ серией расистских оскорблений, да таких жестоких, что Виктор сразу же замолчал. Он никогда больше меня не дразнил. А я никогда не сказал Стейси, что у меня с Виктором намного больше общего, чем ей кажется.

– Мистер Новачек, – сказал я, изо всех сил стараясь не повышать голос. – Вы жаловались на шум, но я ничего не слышу.

– Вон из той помойки слышен шум. – Старик указал на соседний дом с плоской крышей и заколоченными окнами. Замусоренный двор, бельевая веревка без прищепок, пустая собачья будка. – Мяуканье не прекращается.

– Там кошка? Вам надо было вызвать службу контроля за животными.

– Я постоянно вижу каких-то мексиканских подростков, который заходят и выходят из дома. Пьют, употребляют наркотики и бог знает что еще творят. Они мучили, наверное, бедную кошку, вот я и решил вызвать полицию.

Я вышел из патрульной машины и встал, положив руки на пояс. Я чувствовал, как у меня по спине под формой течет пот, скапливается где-то в районе бронежилета. Когда же закончится этот день?

И тут я услышал тихое мяуканье.

– Слышите? – спросил старик.

– Да, слышу.

Держа одну руку на кобуре, я приблизился к дому. На входной двери не было замка, только кусок проволоки, пропущенный сквозь отверстие на месте дверной ручки и прикрепленный к дверной раме. Я открутил проволоку, но дверь оказалась тяжелой, и мне пришлось с усилием толкать ее, пока она не подалась с громким скрипом. Меня затошнило от запаха пыли, птичьего помета и старых газет. В доме было так темно, что мне показалось, будто я провалился в какую-то бездну. Я включил фонарик и направил его прямо перед собой. Оказалось, что я стою в небольшой гостиной с низким потолком и кирпичным камином. На дальней стене кто-то красными печатными буквами написал: «Валите домой». По всему полу валялись смятые пивные банки. Иглы для подкожных инъекций. Сигаретные окурки. Игральные карты. Кроме старого дивана с большими дырами, никакой мебели в комнате не было.

Затем послышалось какое-то движение, слабый шорох, который я, возможно, и не услышал бы, если бы не стоял неподвижно. Я направил луч фонарика на диван и подошел ближе. Странное предчувствие охватило меня, сердце забилось сильней от волнения. Глубоко в дыру дивана была засунута куча голубых одеял, из которых торчал крошечный кулачок. Запах молока, исходивший от младенца, с такой силой ударил мне в нос, что я удивился, почему не почувствовал его раньше. Я положил фонарик на грязный деревянный пол и опустился на колени. Глаза малыша были широко распахнуты, и, увидев меня, он сразу же зарыдал со всей силой надежды. Я просунул обе руки в дыру и вытащил голубой сверток. Баюкая младенца на руках, я развернул одеяло и с облегчением увидел, что малыш цел и невредим. Только подгузник давно пора менять. Ребенок зарыдал еще громче.

– Тсс, – прошептал я, – тише, малыш, все хорошо. – Я протянул ему указательный палец, и он тут же схватил его.

Я с силой пнул ногой входную дверь и вышел на улицу, прижимая к себе младенца. Во дворе, щурясь от солнца, ждал сосед.

– Ни хрена себе! – сказал он.

Я повернулся спиной к солнцу, закрыв от него малыша, и связался по радио с диспетчером. Я никак не мог вспомнить, какова процедура в подобных случаях, и мне пришлось ждать указаний сержанта. Но на сей раз Васко был любезен со мной.

– Оставайтесь на месте, Горецки, – сказал он. – Мы немедленно отправляем помощь.

Как только медбрат приложил стетоскоп к груди малыша, тот снова начал плакать и дрыгать ножками под одеяльцем.

– Сердцебиение хорошее, – улыбнулся мужчина. Это был пожилой мужчина с крашеными волосами и толстым слоем гигиенической помады, видимо для того, чтобы выглядеть помоложе и покруче.

Закончив измерять жизненные показатели ребенка, он достал бутылочку с водой.

– У него в подгузнике кристаллы. Он полностью обезвожен.

– Как вы считаете, долго он там пробыл? – спросил я.

– Трудно сказать. Приблизительно двадцать четыре часа. А может, даже тридцать шесть.

– Господи.

Позади нас сосед давал показания детективу, он медленно, по буквам, называл свою фамилию: «Н-о-в-а-ч-е-к». Задержанный, о котором я почти позабыл, все еще ждал на заднем сиденье патрульной машины. Двое помощников шерифа еще раз обыскивали дом в поисках улик. И пока все это происходило, сержант Васко давал интервью репортеру газеты «Хай-Дезерт стар». На следующее утро на первой полосе этой газеты появилась его фотография с младенцем на руках. «Полиция спасла брошенного младенца», – гласил заголовок.

Прессовать меня после этого он стал меньше.