Если не считать пары прогулок по окрестностям, Нора отказывалась от всех моих предложений. Она ни разу не согласилась сходить куда-нибудь поужинать или в кино. Я не давил на нее. Годы службы научили меня, что главное – терпение. Я постоянно ждал: приказа, сигнала, переброски по воздуху, посадки, туалета, возможности позвонить, окончания командировки. Поэтому я решил, что это прогресс, когда однажды вечером она согласилась прийти ко мне в гости на ужин. После работы я поехал прямиком в «Стейтер бразерс» за продуктами и как раз готовил соус для курицы, когда позвонили в дверь. На Норе было красное платье на тонких бретельках, и я сразу же представил, как бретельки соскальзывают с ее плеч. Я отошел в сторону, пропуская ее в дом, и закрыл дверь. Она стояла в моей гостиной и разглядывала ее: синий диван, доставшийся мне по наследству от Эшли и Томми после того, как они купили себе новую мебель; большую стереосистему, купленную на армейскую зарплату и которая выглядела уже не так впечатляюще, как поначалу; игровой контроллер на полу. Ее взгляд задержался на иракской банкноте, приколотой к пробковой доске у раздвижной двери. Я достал букет пионов, который купил для нее.

– По какому случаю? – искренне удивилась Нора.

– Сейчас сезон пионов, – ответил я, внезапно смутившись тем, что пытаюсь превратить свое приглашение в гости в свидание.

Я поцеловал ее, и букет расплющился между нами, веточки лаванды и зеленые ягоды щекотали нам шеи.

– Заберешь их домой или мне поставить в воду?

– Поставь. Они так приятно пахнут.

Я высыпал спагетти из банки, налил в нее воды и поставил туда пионы. Я оставил букет на столешнице, чтобы его было видно из столовой.

– Есть хочешь?

– Умираю с голоду.

– Хорошо. Я много наготовил.

Нора оперлась о столешницу и наблюдала за мной.

– Кто научил тебя готовить?

– Я сам научился, когда мама умерла. – Я протянул ей ложку соуса к курице. – Вот, попробуй.

Ее глаза расширились от удивления.

– Слишком соленый?

– Нет, идеальный.

Я отнес угощение на стол. Все два года, что я прожил в этом доме, я ни разу не пользовался диммером, чтобы убавить свет в столовой, но теперь, прежде чем сесть напротив Норы, я убавил свет, добился интимного освещения.

Впервые я увидел, как она ест. Хотя она не ела, а поглощала все, что лежало у нее на тарелке: курицу, картошку, фасоль, два куска багета, который я чуть не выложил из тележки в магазине, потому что решил, что она его не будет есть. Чем больше она ела, тем шире улыбалась и тем счастливей я себя чувствовал.

Она рассказала мне, как прошел ее день. Большая группа женщин-байкерш зашла в ресторан на бранч, их было так много, что ей пришлось принести из подсобки складные стулья. После байкерш, правда, наступило затишье. Потом Нора проверила свою электронную почту и обнаружила там персональный отказ от устроителей музыкального фестиваля в Сан-Франциско. Письмо привело ее в восторг, что несколько сбило меня с толку, пока она не объяснила, что отказы обычно приходят шаблонные, а тут было настоящее письмо со словами поддержки, и это для нее было очень важно. Это письмо, как ни странно, вернуло ей веру в свои силы.

– А у тебя как дела? – спросила она.

– У меня был обычный день, – ответил я.

Я старался не думать о работе. Женщина из Твентинайн-Палмс позвонила в полицию и сообщила, что сын ударил ножом ее собаку породы чихуахуа и что она боится, что он снова это сделает. Когда я приехал к дому этой женщины, она сидела во дворе и баюкала собаку на руках, как младенца, задние лапы были обмотаны синим бинтом. Она сказала, что ее сын сидит у себя в комнате и слушает музыку, если это можно назвать музыкой, и что он безработный. Она повела меня внутрь, к комнате сына, по оливково-зеленому ковру, покрытому пятнами мочи. Парень вскочил, как только меня увидел.

– Ты что, вызвала полицию? – заорал он.

Добрых пятнадцать минут ушло на то, чтобы выяснить его версию событий. В результате он сообщил, что не трогал эту уродскую чихуахуа и что, скорее всего, она поранила лапу, наступив на бритву, которых полно в доме, а мать бросает их где попало.

– Оглянись вокруг. Как тебе кажется, здесь чисто? – спросил парень.

– Порезался о бритву? – фыркнула мать. – Но я не пользуюсь бритвой. Мне-то бриться не надо.

Они ругались, а я наблюдал за ними и ждал. Трудно было не заметить, какие худые руки у сына, какие расширенные у него зрачки, как он подергивает кистями во время разговора. И действительно, личный досмотр дал результат: несколько унций метамфетамина. Но как только я арестовал парня, мать бросилась умолять отпустить ее сына. Она рыдала и угрожала и шла вслед за мной к патрульной машине со скулящим чихуахуа на руках. Я посадил парня в машину, и пес внезапно ожил, оскалился и защелкал челюстями, попытался укусить меня. Я сказал женщине придержать чихуахуа, но вместо этого она отпустила собаку, и пес бросился на окно машины, а потом съехал вниз на землю, царапая обшивку. Все это время он злобно гавкал.

– Какой-то абсурд, – сказала Нора.

– Так и бывает обычно, – ответил я. – Абсурдное кажется обыденным, а обыденное – абсурдным. А теперь десерт?

Я достал из духовки противень с шоколадными брауни. Прежде чем подать их на стол, я добавил на каждое пирожное немного взбитых сливок. Неплохо, подумал я, и к тому же с легким привкусом ванили. Но Нора не стала есть свою порцию.

– Ты не любишь брауни?

– Люблю, но я уже наелась, – сказала она, похлопав себя по животу. – Если съем что-нибудь еще, осядет на бедрах.

Я засмеялся, но потом понял, что она говорит серьезно.

– Иди сюда на минутку, – сказал я, отодвигая стул, чтобы она могла сесть ко мне на колени. Я прижал ее к себе и провел рукой по ее ногам и бедрам. – У тебя красивые бедра. – Я положил руку ей на грудь. – Но больше всего в тебе мне нравится это.

– Моя грудь?

– Твое сердце.

Наше глаза встретились, и она отвернулась.

– Не говори таких вещей, Джереми.

– Почему?

– Это все усложняет.

– Все и так уже сложно.

Снаружи сверчки исполняли ночную серенаду, я услышал их только теперь, когда ждал, что она мне ответит. Когда она наконец снова повернулась ко мне, я заметил, что она смотрит на меня как-то по-новому. Что-то изменилось в этот момент. Я наклонился к изгибу ее шеи, но тут кто-то позвонил в дверь, и я пошел открывать.

– Чувак! Что случилось? Ты опоздал.

На пороге стоял Фиерро в футболке, джинсах и бейсболке, в которой обычно ходил в тир. Я разозлился на него за то, что он испортил мне ужин с Норой, на себя – за то, что обещал ему пойти в тир, и снова на него – за то, что он не забыл об этом моем обещании.

– Черт, у меня вылетело из головы.

Я так и стоял на пороге, но он обошел меня и вошел в дом, сразу же уловив запах еды и цветов и женское присутствие. Я пошел в столовую вслед за ним, странный комок образовался у меня в груди. Плавным движением Нора встала из-за стола и подтянула бретельку платья, которая сползла с ее плеча.

– Не знал, что ты не один, – сказал Фиерро.

Нора улыбнулась Фиерро, Фиерро улыбнулся Норе, и оба посмотрели на меня.

– Извините, – сказал я. – Нора, это Брайан Фиерро. Брайан, это Нора Геррауи.

– Приятно познакомиться, – сказала Нора и протянула руку.

– И мне приятно.

– Классная футболка.

– Тебе нравятся «Кайас»? – ухмыльнулся Фиерро. – Я их обожаю. Пару лет назад я был на концерте Джоша Хомме в Палм-Спрингс. Он был великолепен. Хочу сходить еще раз, когда он приедет в Вегас в октябре.

– Может быть, завтра вечером в тир сходим? – предложил я.

– Ты когда-нибудь была на концерте Хомме? – спросил Фиерро.

– Нет, – ответила Нора, – но не сомневаюсь, что он замечательный.

– Да он просто отпад!

– Я где-то читала, что у него новая группа с Джоном Полом Джонсом.

– Верно, два года назад они выступали на фестивале «Коачелла».

– Да послушай, наконец. Мы можем сходить в тир завтра.

Фиерро раздраженно повернулся ко мне:

– У них на вечер вторника специальное предложение. И еще я хотел опробовать свой новый «глок».

– Все нормально, – сказала Нора, взяв сумочку. – Я как раз собиралась уходить.

Но я не хотел, чтобы она уходила. Я хотел, чтобы она осталась, говорила со мной, провела со мной ночь и прижималась ко мне во сне. Я хотел, чтобы ушел Фиерро, чтобы он перестал постоянно ко мне цепляться и жил бы своей жизнью. Когда она вышла из дома, я вышел за ней и закрыл за собой дверь. На улице стало заметно прохладней, она дрожала в своем летнем платье.

– Прости, – сказал я. – Я совершенно о нем забыл.

– Да ничего страшного, правда.

– Точно?

– Абсолютно.

– Ты слушаешь «Кайас»?

Нора засмеялась:

– Что? Я просто старалась быть вежливой.

Я поцеловал ее на прощанье, а потом смотрел, как она садится в свой гибридный автомобиль и бесшумно выезжает с подъездной дорожки. Когда я вернулся в дом, то увидел, что Фиерро стоит у раковины и жует куриную ногу, которую он стащил прямо со сковородки. Я сполоснул тарелки и начал загружать их в посудомоечную машину, привычно передвигаясь на своей узкой кухне.

Фиерро отвернулся от раковины.

– Чувак, отпадная деваха! Где ты ее подцепил? Точно не в спортзале. Я никогда ее там не видел.

– Я не подцеплял ее. Давай сходим в «Шомпол и ружье». Я не хочу сегодня ехать в Твентинайн-Палмс.

– Она тебя подцепила? Уау!

– Никто никого не подцеплял. В «Шомпол и ружье»?

– Они рано закрываются. Она мексиканка?

– Нет, тогда пойдем в «Пистолет и винтовку».

– Ага. Она похожа на мексиканку.

– Но она не мексиканка.

– А кто же тогда?

– Марокканка.

– Марокканка, – повторил он так, будто в первый раз произносил это слово. – Ты трахнул ее?

В любой другой ситуации я бы сказал: «Да». Я не прочь похвастаться. В глубине души я был все тем же толстым семнадцатилетним парнем, который не нравился ни одной девушке, и одновременно – подтянутым девятнадцатилетним солдатом, вернувшимся домой в отпуск, на которого девушки вдруг начали обращать внимание. Да, блин, конечно, сказал бы я. Я трахнул ее прямо здесь, на столе. Дважды. Ты бы видел, какие у нее сиськи. Но Норой я хвастаться не мог. То, что происходило между нами, не было похоже на все мои остальные отношения. Это было что-то из прошлой жизни и из новой одновременно. Об этом сложном моем чувстве мне не хотелось никому рассказывать, особенно Фиерро. Я отвернулся и начал протирать столешницы.

– Сейчас поедем в тир. Но сначала вымой руки. Не хочу, чтобы повсюду на кухне остались жирные отпечатки твоих лап.

Фиерро выдавил на ладонь немного средства для мытья посуды и открыл кран. Оглянувшись через плечо, он сказал:

– Только не говори, что ты сидел здесь с ней и болтал о книгах или еще о какой-нибудь ерунде. Скажи, что ты трахнул ее.

Я прошел мимо него в спальню, отпер дверь и достал пистолет. Когда я обернулся, в дверях стоял Фиерро. Он ухватился за турник в дверном проеме и пять раз подтянулся на нем, просто от нечего делать. Потом отпустил турник, глянул на меня и расплылся в широкой улыбке.

– Ты трахнул ее, так ведь? Молодец! – Он одобрительно похлопал меня по руке. – А теперь пойдем постреляем.

* * *

Оказалось, что многим хотелось воспользоваться специальным предложением во вторник вечером; тир был переполнен, нам пришлось ждать своей очереди. Флуоресцентные лампы отбрасывали желтые блики на виниловый пол, в воздухе висел запах мужского пота, оружия и искусственного напряжения. По громкоговорителю объявили, что освободилась мишень для Кейси. Фиерро хрустел костяшками пальцев, пока мы ждали, а я откинулся на спинку сиденья и думал о том, как быстро Нора решила уйти, как только узнала, что я собираюсь в тир. Честно говоря, я даже представить ее не мог в подобном месте.

– Я тебе говорил, что в прошлые выходные Джонни застукали за мастурбацией в отделе полотенец? – вдруг спросил Фиерро. – Его уволили. Значит, Декстер станет директором. Значит, я стану начальником отдела.

– Тебя повысили?

– Похоже на то. Они могли бы назначить Фрэнка на эту работу, но выбрали меня. Даже не знаю почему.

– Это неважно. Когда случается что-то хорошее, не спрашивай, почему это случилось. Просто радуйся. Поздравляю.

– Спасибо, друг. Спасибо за поддержку.

– Видишь, не зря ты ходишь в группу психологической поддержки.

Фиерро тихо присвистнул – странная манера, которую он перенял у Флетчера. Через минуту он снова повернулся ко мне.

– А я тебе говорил, что получил весточку от сержанта? Он теперь занимается пчеловодством.

– Пчеловодством? – переспросил я скорей с удивлением, чем с интересом.

– Ага. У него дом где-то рядом с Уэйнсборо. Кажется, у него все хорошо.

Фиерро искренне восхищался сержантом Флетчером. Так же, как и я сначала. В первый раз я увидел его солнечным январским утром, он стоял, уперев руки в бока, и ждал, когда мы построимся. У него были тонкие черты лица – карие глаза, маленький нос, идеальный зубы, – которые казались неуместными в казарме, полной мужиков, изо всех сил старающихся выглядеть крутыми. Он всегда оставался спокойным. Никогда не выходил из себя, даже не повышал голоса. Флетчер был из округа Фэрфакс, штат Вирджиния. Это место, где дети ходят на уроки фехтования, занимаются с репетиторами по математике и посещают экскурсии в ботаническом саду. Отец – врач, мать – юрист. Никто не знал, что́ его занесло в морскую пехоту. Ходили какие-то сплетни о драке старшеклассников в загородном клубе, но мне они казались просто сплетнями. Он уже служил в Афганистане, а теперь оказался в Ираке с тремя нашивками на правом рукаве. Поначалу он держался отстраненно, то ли из-за воспитания, то ли из-за пережитого опыта, не знаю. Он стал еще более замкнутым, когда произошли перестановки в руководстве и командовать взводом назначили лейтенанта Картера. Лейтенант оказался полной противоположностью Флетчера: простой, веселый, общительный, всегда готовый поиграть с ребятами в «Halo» или «Call of Duty» после возвращения на базу. И он никогда не расстраивался, даже когда проигрывал.

Однажды лейтенант объявил, что нам нужно проверить явку в окрестностях Рамади. Оказалось, что это ферма, земля вокруг которой была почти бесплодна, три тощие козы упрямо паслись на небольшом участке желтой травы. У сержанта Флетчера опыта было больше, поэтому, когда он предложил пойти, взяв с собой еще двоих и переводчика, чтобы поговорить с хозяином фермы, лейтенант согласился. Воздух был горячим и неподвижным. Солдаты ждали, время от времени прикладываясь к флягам. Через полчаса машины так нагрелись, что все испытали большое облегчение, когда лейтенант приказал выйти из них и начать поиски. Мы с Пересом и Сэнгером обогнули ферму и пошли к колодцу. Старый трактор лежал на боку, задрав колеса в воздух и собирая пыль. Тут и там валялись сельскохозяйственные инструменты.

С эвкалипта неподалеку внезапно донеслось хлопанье птичьих крыльев. Я инстинктивно посмотрел вверх. Следующее, что я помню, это как я соскальзываю куда-то вниз, в темную яму, вместе с грязью, брезентом и ветками, и приземляюсь на чье-то тело всем весом своего бронежилета. Только это было не тело, это был живой человек. Я встретился с ним взглядом и удивился тому, что он смотрит на меня с таким же страхом, как и я на него. Запах пота ударил мне в ноздри. Несмотря на вопли Сэнгера и Переса, доносившиеся сверху, я отчетливо услышал щелчок взводимого курка, а потом, спустя секунду, растянувшуюся в вечность, на свое счастье, услышал другой звук – пистолет дал осечку.

Дальше события развивались стремительно: Сэнгер прыгнул в яму и помог мне надеть наручники на подозреваемого, Перес позвал дока Джонса, но я мог думать только о том, что только что чуть не умер, а мне ведь еще не исполнилось и двадцати, я не успел еще ни прогуляться по Большому каньону, ни увидеть Эмпайр-стейт-билдинг, ни даже прокатиться на стеклянном лифте, чего мне всегда хотелось. Не прошло и девятнадцати дней, как я попал в Ирак. Меня поразила внезапная мысль о том, что такой вот и будет моя жизнь в обозримом будущем. Позже, когда док Джонс осматривал мое колено, я видел, как сержант Флетчер отвел лейтенанта в сторону.

– Сэр, не было необходимости посылать ребят на разведку. Фермер с нами сотрудничал, он рассказал о тайнике.

– Никто не пострадал, – ответил лейтенант.

– В этот раз.

– В следующий раз подождем, когда вы закончите переговоры.

– Да, сэр, – сказал сержант Флетчер, но тон, с которым он это произнес, звучал угрожающе. «Попробуй только снова так ошибиться, идиот» – вот что он сказал на самом деле. Лейтенант отвернулся, поправил наушники и сказал, что мы должны быть готовы двигаться дальше. Лейтенант подошел ко мне, я сидел на земле вместе с доком Джонсом.

– Как колено, Горецки?

– Воспаление, – ответил док Джонс. – Я дам ему немного мотрина, но день или два ему лучше не напрягать колено.

– Похоже, ты заработал себе небольшой отпуск, – улыбнулся Флетчер.

Я кивнул, хотя не мог избавиться от чувства, что случайность спасла мне жизнь. Случайная осечка. Не мог я забыть и того, что из-за лейтенанта я оказался в этой яме. Все, что раньше мне в нем нравилось, теперь меня раздражало. Его шутки. Его игры. Как он старался, чтобы все во взводе знали, что он закончил Дьюкский университет. Не было никакого изящества в его хвастовстве. И вот еще что: лейтенант очень любил выстраивать взвод в экипировке на солнце и долго разглагольствовать о задачах на день, даже если они были совсем простыми. Я поймал себя на том, что жалею, что не сержант Флетчер командир взвода. Флетчер был умен, осторожен и заботился о солдатах, как о своих детях. Даже сейчас я иногда думаю о нем именно так.

Как об отце.

Вот почему то, что произошло потом, оказалось для меня таким болезненным.

Наконец нас пригласили к восьмой мишени. Я привычно сжимал в руке холодный и тяжелый пистолет. Несколько раз попал в десятку. Я всегда хорошо стрелял. В учебке именно результаты по стрельбе придавали мне уверенности, в то время как изнурительные физические тренировки почти лишали меня ее. Ничто не сравнится с приливом адреналина перед выстрелом, с холодным спокойствием, возникающим после него, с ощущением уверенности хоть в чем-то в этом ненадежном и нестабильном мире.

В машине Фиерро сказал, что ему так понравился его новый «глок», что, наверное, он подарит такой же младшему брату на Рождество. Мы ехали молча, слушали радио. Фиерро кашлянул несколько раз в кулак и сказал:

– Чувак, я, кажется, заболеваю.

Потом мы попрощались, пожали друг другу руки, пихнули друг друга в плечо и договорились созвониться через несколько дней. Когда я зашел в дом, в прихожей меня встретил аромат пионов и шоколада. Я положил пистолет в сейф и снова вышел.

* * *

Свет на крыльце домика был выключен. Я дернул за ручку двери, она оказалась не заперта. Нора спала на диване, подложив под щеку руку. Она выглядела такой умиротворенной и хрупкой, что я начал сомневаться, стоит ли ее будить. Я погладил большим пальцем изгиб ее ступни. Она шевельнулась и растерянно взглянула на меня, я опустился рядом с ней на колени.

– Ты зря дверь не запираешь. Это опасно.

– Наверное, я заснула, – сказала она, удивленно приподнявшись. Бретелька платья соскользнула с ее плеча, обнажив одну грудь.

Я наклонился, чтобы поцеловать ее. Листки нот, лежавшие у нее на животе, соскользнули на пол. Пометки, сделанные черной ручкой, змеились между строк и по полям страниц. Она подняла ноты и аккуратно сложила на коленях, нежно, словно это были не листки бумаги, а маленький ребенок.

– Ну что, – сказала она, и я сразу же понял, о чем она собирается спросить. – Часто ходишь в тир пострелять?

– Я полицейский, Нора.

– Знаю. А если бы ты не был полицейским, ты бы хранил у себя пистолет?

– Может быть.

– Зачем?

– Для защиты.

– От кого?

– От людей, которые заходят в дом без стука, – пошутил я.

Она ждала от меня объяснений, но я не хотел говорить об оружии, боялся, что это приведет к разговору о войне. А мне не хотелось говорить о войне. Поэтому я указал на ноты, которые она подняла с пола, и заговорил о другом.

– Можно послушать? – спросил я.

– Хочешь послушать?

Я нашел в Интернете два ее произведения, одно в классическом стиле, другое в джазовом, оба мне понравились. Но Нора написала их три года назад, и мне было интересно, над чем она работает сейчас.

– Да, конечно.

Нора колебалось.

– Работа еще не закончена.

– Все равно интересно.

Она потянулась и зевнула, потом пошла в ванную почистить зубы. Минуту я постоял в дверях, потом подошел и встал рядом с ней. Затирка вокруг раковины, которую я обновил накануне, ярко выделялась на фоне потертой розовой плитки. Нора не хотела, чтобы я с этим возился, согласилась только после того, как я объяснил, что от плохой затирки может испортиться стена. Я провел по затирке пальцем; она высохла, и раковина теперь выглядела лучше.

– Ну что, закончим разговор? – спросил я.

– Какой разговор?

– Тот, который оборвался из-за появления Фиерро.

Оценивающе, внимательно она посмотрела на меня сквозь зеркало. Так же она смотрела этим вечером, до того как пришел Фиерро. Она прополоскала рот, положила зубную щетку в пластиковый стаканчик рядом с краном и замерла. Такая неподвижная. Непреклонная. Я просунул палец под бретельку ее платья и стянул ее с плеча. Я прижался губами к ее коже, и волна грусти захлестнула меня; это все, что я когда-либо смогу получить от нее, и ничего больше. Я уже представлял, как все это закончится. Надо наслаждаться отношениями с Норой, пока она рядом.

Тут она повернулась ко мне.

– Ты правда хочешь послушать мое сочинение?

В ее голосе слышался вызов. На самом деле она спрашивала меня о другом: она спрашивала, действительно ли я готов к тому, чего, по моим словам, хочу. Снаружи от порыва ветра зазвенел колокольчик. Горлица проворковала что-то в ответ ему.

– Да, – сказал я, – конечно.

Она подошла к ноутбуку и начала листать файлы, пока не нашла нужный. Зазвучала музыка, я сел на диван и закрыл глаза. Меня тронуло не только то, как красиво звучала пьеса, но и то, с какой легкостью Нора открыла мне свое сердце. Она не хотела ничего скрывать, и меня пугала мысль, что когда-нибудь она захочет такой же откровенности и от меня.