Через пару дней после нашей ссоры в ресторане мама предложила мне съездить в Палм-Дезерт, пройтись по магазинам. Таких привычек у нас с мамой не было: мы не ходили вместе в спа-салоны, или в кино на романтические комедии, или выпить чаю в кафе, не занимались совместным рукоделием или выпечкой. Отчасти это была моя вина, потому что в детстве бо́льшую часть времени я сидела в своей комнате и слушала музыку, но, с другой стороны, моя сестра просто обожала эти прогулки с мамой, и я не хотела им мешать, быть третьей лишней. Поэтому я очень удивилась, когда мама предложила мне съездить в магазин, и решила, что она таким образом хочет помириться со мной после нашей перепалки по поводу продажи «Закусочной».

К счастью, был будний день, и в магазине почти не было народу. Мама явно пребывала в хорошем настроении и держала меня под руку, пока мы прогуливались по универмагу. Мама купила форму для запекания и набор мерных стаканчиков из нержавеющей стали, но бо́льшую часть утра мы провели в отделе одежды, где она усиленно помогала мне выбирать. Я привезла совсем немного из Окленда, и мне нужно было докупить пару брюк, несколько рубашек и платьев. Мы перешли в обувной отдел, когда меня вдруг поразило, какими обыденными вещами мы занялись, погрузились в повседневную рутину, из которой и состоит бо́льшая часть жизни. Я остановилась перед стендом, рекламирующим 20-процентную скидку на летнюю обувь, и взяла коричневые сандалии с ремешком на щиколотке.

– Как тебе? – спросила я.

– Они не подходят к твоим новым брюкам, – ответила мама.

– Не подходят? – Я положила сандалии обратно на стенд и взяла черные классические туфли-лодочки на высоком каблуке. – А эти?

– Эти намного лучше.

Продавец, который наблюдал за тем, как я примеряю обувь, подошел, и я отдала ему и сандалии, и туфли. Потом я села напротив мамы. В ее волосах появилось больше седых прядей, а под глазами залегли темные круги. Она все еще носила траур и будет еще долго его носить. Но насколько хорошо она знала человека, которого оплакивала? Этот вопрос мучил меня с тех пор, как мне позвонили из ювелирного магазина.

– А я вот думаю, – сказала я. – А зачем папа купил домик?

– Ты знаешь зачем. Чтобы сдавать его.

– Но он редко сдавал его туристам. Ты помнишь?

– Поначалу сдавал. Просто все время возникали проблемы. Засорялся унитаз, сгорал тостер. Съемщики разбивали посуду, а новую не покупали. Я предупреждала твоего отца, что так и будет, но, конечно же, он не слушал.

В другом конце торгового зала высокая блондинка, потягивая кофе со льдом, прогуливалась вдоль стойки уценки и методично изучала каждую пару своего размера. Как выглядит любовница моего отца? Юная безмозглая красотка, как я думала вначале, или интересный человек? Остроумная, необычная. Она должна быть особенной, если из-за нее отец готов был разрушить свой брак. Но почему мама даже не догадывалась об этом?

– Если папа перестал сдавать домик туристам, почему он его не продал? – спросила я.

Мама задумалась на мгновенье. Потом она снова заговорила немного севшим голосом.

– Мне кажется, твоему отцу очень нравилось владеть домом. Ни у кого из его семьи не было собственного дома. Собственный домик создавал у него ощущение, ну, не знаю, успеха, наверное.

Она потерла глаза ладонью.

Похоже, она понятия не имела, что происходило с отцом на самом деле, в результате дурацкими своими вопросами я только разожгла ее горе. Не стоило ее расспрашивать. Я оглянулась, отчаянно желая найти новую тему для разговора, и с облегчением увидела, что продавец возвращается с коробками. Я снова примерила черные туфли-лодочки.

– Они отлично на тебе смотрятся, – сказала мама.

– Тебе нравится?

– Да. Тебе в них удобно? Пройдись, попробуй.

Я сделала три неуверенных шага: я не привыкла к высоким каблукам.

– Выглядят… э-э-э, профессионально.

– Вот именно, – воскликнула мама, радостно сжав руки. Она смотрела на меня как-то странно, я не могла понять, о чем она думает, и взглянула обратно на туфли. Может, я что-то не так поняла?

– Знаешь, – сказала она через минуту, – еще не поздно пойти учиться на юриста.

– Что?

– Ты еще молода, Нора. Три года быстро пролетят. И к тому же с теми деньгами, которые оставил тебе отец, ты сможешь поступить на юридический факультет.

– О чем ты говоришь, мам? Зачем снова поднимать эту тему?

– Затем, что ты можешь стать прекрасным юристом, я не сомневаюсь в этом. Вчера соседи рассказали мне, что их дочь Джессика сдала экзамены и может теперь работать адвокатом. Помнишь, как она просила тебя помочь ей с домашним заданием по математике? Без тебя она не могла справиться, а теперь смотри, чего она добилась. Она юрист! Она будет работать в крупной фирме в Сан-Диего!

Так вот почему мама предложила мне пройтись по магазинам. Не для того, чтобы провести со мной время, а чтобы убедить меня начать нормальную карьеру, стать такой же, как Сальма, или как Джессика, или как кто-то еще. Этот разговор происходил не в первый раз. Мы много раз обсуждали мое будущее, с тех пор как я бросила медицину и решила изучать музыку. Сама мысль о том, что мы будем снова спорить об этом здесь, в обувном отделе большого магазина, была для меня невыносимой. Мама была невыносима.

Только что я жалела маму и осуждала предательство отца, и вот за одно мгновенье все переменилось. Ну и что, что папа поступил плохо, зато он никогда не хотел, чтобы я стала кем-то другим. Он бы не заманивал меня в ловушку, как мама, не заставлял бы отказаться от единственного, что придает смысл моей жизни. Его любовь дарила свободу. А мать превращала любовь в войну. Каждый день она вела эту войну, чтобы превратить меня в кого-то нового, кого-то лучшего. Даже если бы я выбрала медицину либо юриспруденцию или училась бы в какой-нибудь бизнес-школе, мама всегда нашла бы что-то еще, что нужно было бы во мне исправить, и обязательно сказала бы мне об этом. Больше всего меня выводило из себя то, что с моей сестрой мама вела себя совсем по-другому. Сальма всегда все делала правильно.

Я сбросила черные туфли и примерила коричневые босоножки. Очень удобные, идеальная обувь для лета.

– Возьму эти, – сказала я.

Обратно из Палм-Дезерт мы ехали молча. Как бы радостно ни начался этот день, он был омрачен ссорой; я с нетерпением ждала, когда снова останусь одна. Я высадила маму у дома и, помахав ей на прощанье, выехала обратно на шоссе. Наступила вторая половина дня, и тротуары были пусты. Проезжая мимо магазина, торгующего игрушками для праздников, я внезапно вспомнила, что на восьмой день рождения отец купил мне пиньяту, и вновь ощутила резкую боль оттого, что его больше нет рядом. Потом заехала в магазин за молоком и чуть не разрыдалась, уловив запах папиного лосьона после бритья от одного из покупателей. Даже когда я вошла в домик, мне вспомнилось вдруг, как вместе мы ходили в поход, в Уиллоу-Хоул. Мне так его не хватало.