Итак, доказывать, что 28 апреля произошел не несчастный случай, теперь предстояло мне. Я должна была найти мотив убийства, вернуться не только к событиям, предшествующим той ночи, но к самому началу, к тому моменту, когда отец купил «Закусочную». Ресторан был построен в 1951 году на земле, принадлежавшей индейцам племени Чемеуэви, и построили его Билл и Пруденс Свенсон, переселенцы из Короны. В те времена это заведение трудно было назвать рестораном, это был всего лишь киоск с гамбургерами на дороге в Твентинайн-Палмс, на недавно открывшуюся базу морской пехоты. Но городок рос, а вместе с ним повышался спрос на закусочные и рестораны. Свенсоны добавили в меню несколько новых блюд, пристроили полноценную кухню и обеденную зону, а также расчистили от деревьев пространство с северной стороны здания под парковку. Потом рядом открылось несколько новых заведений: боулинг Бейкера, химчистка Оглсби, шиномонтажная Кинни и салон красоты Лидена через дорогу. Думаю, не будет преувеличением сказать, что, когда отец купил у вышедших на пенсию Свенсонов ресторан, тот выделялся на общем фоне, как высокий сорняк на подстриженной живой изгороди. И, скорее всего, папа это понимал, потому что не высовывался и изо всех сил старался сохранить это место таким, каким оно было на протяжении десятилетий.

Но постепенно возникла необходимость расширить зал и обновить кухонное оборудование, и, хотя бизнес от этого начал развиваться лучше, это привело к напряженным отношениям с Андерсоном Бейкером.

Когда тем утром я подъехала к парковке ресторана, я заметила еще одно изменение, которое отец успел сделать незадолго до своей смерти. Он установил на крыше огромную новую вывеску. Ее было видно издалека. Может быть, именно эта вывеска особенно сильно разозлила Бейкера? Слишком броско? Но когда я недавно спросила маму о причине разногласий между отцом и Бейкером, она не вспомнила о вывеске. Вспомнила только, что несколько недель назад, в выходные на Президентский день, Бейкер злился из-за парковочных мест.

Я зашла в ресторан и увидела Марти у кассового аппарата, он заправлял в него новый рулон бумаги. Звякнул дверной колокольчик, Марти поднял голову.

– Доброе утро, мисс, – сказал он. Я много раз просила его называть меня по имени, но он упорно обращался ко мне «мисс». Соблюдение формальностей было для него важнее всего.

– Доброе утро. Все сегодня в порядке? – спросила я голосом уверенной хозяйки, осознавая при этом, что у меня недостаточно опыта, чтобы звучать как уверенная хозяйка.

– Все хорошо, мисс.

– Замечательно.

Я прошла мимо него и села у стойки. На соседнем табурете лежал кем-то забытый номер «Лос-Анджелес таймс», и я взяла его. Главными новостями были пожар в национальном заповеднике Анджелес и смерть в возрасте пятидесяти семи лет звезды бейсбола, чье имя я не узнала. Дальше шли новости о неудачной попытке воспрепятствовать застройке где-то в Мохаве и о взрыве в Сирии, в результате которого погибли двадцать три человека. Я подумала, что обязательно куплю сегодня вечером «Хай-Дезерт стар», чтобы узнать, освещается ли в газете дело Бейкера.

– Что вам принести? – спросила Вероника, подойдя с другой стороны стойки. Это была высокая худая женщина с карими глазами и неправильным прикусом, который, впрочем, совсем ее не портил. Она проработала в «Закусочной» почти столько же, сколько и Марти. Одна из тех официанток, которые с легкостью могут обслужить компанию в десять человек, включая троих орущих детей, и при этом будут терпеливы, разговорчивы и жизнерадостны не потому, что таковы требования, а потому, что им так хочется.

– Можно мне омлет с сыром? – спросила я, сложив газету и положив ее обратно на стул. – И чай со льдом, пожалуйста.

Вероника повернулась к окну выдачи еды, чтобы передать мой заказ. Потом принесла мне чай со льдом и поставила его на салфетку.

– Вероника, вы работали в Президентский день? – спросила я.

– У нас не бывает выходных в праздники. – Она спрятала руки в карманы фартука. – Все время приходится придумывать, чем занять детей, особенно во время весенних каникул и летом. А теперь все еще хуже, я ведь развожусь. В общественном центре устраиваются летние лагеря, вы слышали, наверное, но это очень дорого. Мне приходится оставлять их с сестрой. Она инвалид, поэтому ей нелегко присматривать за тремя детьми, но они хотя бы не остаются одни, когда я ухожу на работу.

– Ясно, – сказала я и помолчала немного, чтобы вернуть разговор в прежнее русло. – Я спрашиваю, потому что об этом вас может спросить детектив, возможно, она захочет поговорить с вами. Ее зовут Коулман.

– О чем ей разговаривать со мной?

– О том, как вел себя в тот день Андерсон Бейкер, – ответила я, тщательно подбирая слова. – Как он ворвался сюда и начал орать на отца из-за парковочных мест. О той безобразной сцене, которую он в тот день устроил из-за «лендровера». Вы помните?

Слышно было, как на кухне повар бросил свежую порцию картофеля фри в кипящее масло. В нескольких метрах от него Марти обслуживал покупателя на кассе.

– Да, я помню, – немного помолчав, ответила Вероника. – Бейкер пришел в тот момент, когда я собралась выйти покурить. – Она снова принесла кувшин с холодным чаем и долила его мне в стакан, хотя я едва притронулась к напитку. – А когда детектив придет поговорить со мной?

– Надеюсь, что скоро. В любой момент, на самом деле.

– Думаю, эта шлюха работает в том же офисе, что и детектив.

– Что? Простите, я не понимаю, о чем вы говорите.

– Женщина, из-за которой меня бросил муж. Она работает в департаменте шерифа, отвечает на телефонные звонки. Я даже не знаю, как они познакомились, он мне не рассказал.

– Сочувствую вам.

– Пятнадцать лет прожили вместе. Можете в это поверить? Пятнадцать лет! Трое детей. Одно кесарево. Два раза он изменял мне, и оба раза я его прощала, потому что он говорил, что все эти интрижки ничего не значат. А я думала, что раз он выбирает меня, а не их, значит так и есть. Но потом он встретил эту шлюху и свихнулся окончательно. Говорит, что она ему родной человек. А я думала, что это я ему родная.

– Сочувствую.

– Да вы-то ничего сделать не можете, – пожала плечами Вероника.

Истории о супружеской неверности как будто преследовали меня. Хотя теперь я воспринимала их по-другому. Я вспомнила, каково мне было сидеть в арт-резиденции где-то на севере штата Нью-Йорк в окружении художников, писателей и графиков, которые были намного талантливей меня, и удивляться, каким образом мне вообще удалось туда попасть. Я чувствовала себя самозванкой; я не сомневалась, что меня разоблачат и вышвырнут за дверь. Но однажды вечером приехал знаменитый Макс Блумхов и, увидев меня, уютно устроившейся в кресле с книгой Эдуардо Галеано «Память огня», сразу подошел и представился. Я помню, как начались наши отношения. Как он спрашивал меня о моей музыке. Как я села за рояль и сыграла пьесу, которую только что закончила. Как он смотрел на меня.

– А знаете, – сказал он, – я однажды видел, как Брэд Мелдау[45] играл на этом пианино. Он сидел прямо там, где вы сейчас.

Макс пригласил меня к себе в коттедж, хотел подарить мне экземпляр своей новой книги. Резиденция располагалась на территории в сорок два акра, там паслись лошади и олени, несколько дней я бродила по мощеным дорожкам, боялась с них сойти, чтобы не подцепить клеща, от которого можно заразиться болезнью Лайма. И все же в тот вечер я не пошла по дорожке, я срезала путь до студии Макса, пробежала к ней прямиком через зеленые поля. Я помню, как он открыл дверь, как я переступила порог, понимая, что произойдет дальше. Несколько месяцев подряд я никому не рассказывала о нашем романе и не позволяла себе думать о его жене. Я ждала и верила, что наша история начнется по-настоящему только после того, как он уйдет от нее и неприятные подробности забудутся.

Но этого не произошло. В марте он пришел ко мне домой с бутылкой шампанского и спортивной сумкой. Было довольно поздно, одиннадцатый час, я была в пижаме с карандашом и листком нотной бумаги в руках.

– Что-то случилось? – встревоженно спросила я. Я испугалась, что он пришел так поздно, и в то же время обрадовалась, понадеявшись, что он наконец решился на то, что давно обещал.

– Я только что получил стипендию Ланнана, – ответил он.

Это была его первая крупная стипендия после многих лет равнодушия со стороны грантовых фондов. Тогда он обзывал критиков, входивших в состав жюри, баранами и бездарными писаками, но теперь его глаза лучились счастьем, а глубокие морщины вокруг рта разгладились.

– Давай отпразднуем, – предложил он, зайдя в квартиру.

Марго, читавшая журнал на диване, прошаркала мимо нас к себе в спальню. Я достала бокалы для шампанского и смотрела, как Макс сражается с бутылкой. У него были очень темные волосы на руках, на правом запястье он носил старые механические часы – стекло треснуло, но время они показывали точно.

– Эвелин с Изабеллой сегодня вечером ушли в поход, – сказал он, – а Иэн ночует у друга.

– Значит, ты можешь остаться на ночь?

– Да, могу остаться на ночь.

Хлопнула пробка от шампанского, а Марго хлопнула дверью. Я отложила работу, пила шампанское и слушала Макса. Он собирался отправиться в путешествие по США и брать интервью у бывших участников «Всадников свободы»[46], тех, кто еще жив, он надеялся, что сможет использовать отдельные цитаты, чтобы составить историю их борьбы.

– Вроде того, что делает Светлана Алексиевич, только более правдиво, – сказал он.

Меня страшно раздражала эта его манера высмеивать других писателей, особенно женщин. Он даже не спросил, над чем я сейчас работаю. Вообще-то, за исключением того вечера, когда мы познакомились, он редко проявлял интерес к моей музыке. На следующее утро, когда я еще лежала в постели, а в голове пульсировало от начинающегося похмелья, он встал и начал собирать сумку. Он возвращался к жене, детям, к своим каждодневным обязанностям, а меня оставлял одну. Кем я была для него? И вдруг я поняла кем, так же ясно, как если бы он сам мне объяснил. Я была бутылкой шампанского, личным праздником. Я приподнялась на локте и сказала, что ему придется выбрать между мной и семьей.

Неделями я ждала от него весточки, ждала бы и дальше. Для меня оказалось полной неожиданностью то, что произошло между мной и Джереми в Джошуа-Три. Меня покорил пыл, с которым он заключил меня в объятья, растрогала нежность, звучавшая в его голосе. Меня ошеломило, что мое тело жаждало жить, цеплялось за жизнь, радовалось любому утешению, которое только могло найти, в то время как сердце тосковало по старому миру, такому, каким он был, когда в нем жил отец. Время, проведенное с Джереми, было настоящим утешением, часами, когда я не ссорилась с сестрой, не критиковала маму и не разочаровывалась в себе. С ним я могла просто быть самой собой, пусть даже совсем недолго. Он был взрослой версией того мальчика, которого я когда-то знала, мальчика доброго, веселого и отзывчивого, и все же я боялась, что за этой легкостью скрываются тревожные тайны.

Каждый раз, когда Джереми приходил ко мне в домик, он чинил в нем что-нибудь. Один раз он заменил фильтры в испарительном охладителе, в другой раз – перегоревшую лампочку над плитой. Одним утром я поймала его на том, что он разглядывает шаткие стулья вокруг обеденного стола.

– Не нужно ничего делать, – сказала я. – Я вряд ли тут буду долго жить.

Но он настаивал.

– Да это одна минута.

Мне начало казаться, что он пытается исправить какую-то свою ошибку, хотя я понятия не имею, какую именно. Мне не хочется знать. Я не хочу заводить серьезные отношения сейчас, в такое непростое время. Сейчас мне нужно сосредоточить все свои силы на деле моего отца.

– Хотите тост? – спросила Вероника. Она поставила передо мной омлет с сыром и снова долила мне чаю со льдом.

– Нет, спасибо.

– А свежее печенье?

– Все отлично, спасибо, – сказала я.

Потом, вспомнив кое-что, добавила:

– А та большая вывеска снаружи, она появилась утром того дня, когда погиб отец?

– Да.

– Наверняка, когда ее ставили, было много шума.

– Ну да.

– Бейкер не жаловался?

Вероника качнула головой, но ничего определенного не сказала, и я решила, что не стоит слишком давить на нее. Она отошла к другому концу стойки, где стояли сахарницы, ожидавшие, когда же их наконец наполнят. Я ковырялась в тарелке и через зеркало над стойкой наблюдала за другими посетителями. Когда-то я знала завсегдатаев нашей «Закусочной», по крайней мере узнавала их, но теперь в зале были одни незнакомцы. Двое рабочих в оранжевых жилетах закончили обедать и сидели, свесив руки и уставившись в окно. Молодая пара, муж и жена, достали из автомата миниатюрные баночки с джемом и построили из них пирамидку, чтобы развлечь своего малыша. Мужчина средних лет в бейсболке, с торчащей изо рта зубочисткой, читал газету. Его стакан опустел, но Марти этого не заметил. Я взяла кувшин с водой и подошла к столику, чтобы наполнить стакан.

После этого, не выпуская кувшина из рук, я оценивающим взглядом окинула ресторан. Стойка, которая несколько лет назад сияла новизной, сейчас тускло блестела от частого протирания. На виниловом полу у входа виднелась выбоина. Плинтус пошел трещинами. Краска на дальней стене, которая была когда-то красивого фисташкового цвета, местами пожелтела и облупилась за последние несколько лет. Описания в меню, вроде «яйца прямо с фермы», «бекон копченый на яблочной стружке», «помидоры с грядки», «хлеб от бабушки», давно вышли из моды. На спинке диванчика перед дальним столиком у окна зиял разрез. Тарелки посерели за много лет использования. Стаканы были поцарапаны. Автомат с жевательной резинкой стоял пустой.

Но ресторан был полон.

Может быть, именно этому завидовал Бейкер.

Я поставила кувшин с водой обратно на стойку и завернула за угол, в подсобку – крошечную комнату с высоким окном, в которой едва хватало места для стола, стула и картотечного шкафа. Воздух здесь пропах запретными сигаретами и подержанными книгами, мне сразу же вспомнилось, как долгими вечерами мы сидели с папой на террасе, папа курил, хотя врач запретил ему. За его столом сидела теперь мама, по-прежнему во вдовьем белом платье. Она изучала бухгалтерскую книгу.

– Доброе утро, мам, – сказала я. – Ты нашла ту записку?

– Пока нет, – ответила она, снимая очки. – Ты только посмотри, какой здесь беспорядок.

На столе вокруг нее громоздилась гора бумаг. Папки, скрепленные степлером отчеты и квитанции – они будто образовывали странный пейзаж: стремились вверх вершинами и опадали вниз долинами и впадинами, стеклянная столешница была буквально погребена под ними.

– Что это такое?

– Не понимаю, как работал твой отец. Здесь жуткий беспорядок.

– Это на него не похоже.

Мама покачала головой и замолчала ненадолго. Знала ли она, почему он стал таким рассеянным в последнее время? Ничто в выражении ее лица не говорило об этом, и мое сердце сжалось от жалости к ней.

– Не сомневаюсь, что ты быстро со всем этим разберешься, мам.

– Может быть, он ее выбросил.

– Надеюсь, что нет.

Записка, о которой мы говорили, была написана от руки на листке бумаги и приклеена скотчем к двери ресторана. Отец обнаружил ее на следующий день после инцидента с «лендровером». Как только мама рассказала мне о ней, я поняла, что нам обязательно надо ее найти и передать детективу Коулман. Это ценная улика.

– Давай я поищу, – предложила я.

– Хорошо.

Мама вернулась к бухгалтерской книге, а я начала перебирать бумаги на столе. Платежи за бумажные салфетки и питьевые соломинки, заказы на одноразовые контейнеры из пенопласта, два рецепта на антигистаминные препараты, экземпляр какого-то глянцевого журнала и никакой записки. Я порылась в ящиках письменного стола, полистала журналы с кроссвордами и проверила карманы пиджака, который висел на спинке стула. Наконец на подоконнике, под полупустым коробком спичек, я обнаружила сложенную записку. Это был листок линованной бумаги, на котором Бейкер написал своим артритным почерком: «Паркуйся только на своих местах!» На верхней части листка видны были остатки скотча, а слово «только» было подчеркнуто два раза. Подписи не было, но мне казалось, что и так все ясно. Уже кое-что.

– Нашла! – радостно воскликнула я.

Мама подошла и заглянула мне через плечо.

– Хорошо. Очень хорошо.

– Не знаешь, что еще мы могли бы показать детективу?

– Нет, – ответила она через минуту. Потом снова села за стол. – Мне нужно кое-что тебе сказать.

– В чем дело?

– Закрой дверь.

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, озадаченная неожиданной секретностью.

– Что случилось, мам?

– Мы решили продать ресторан.

– Что ты такое говоришь? Кто это – «мы»?

– Твоя сестра и я. Мы хотим его продать.

Мама произнесла эти слова с такой категоричностью, что я просто онемела. Я подошла к столу и посмотрела на стопки бумаг, которые только что разбирала.

– И как давно вы вдвоем обсуждаете эту тему? Дикость какая-то! Вы вдвоем все решили, а теперь ставите меня перед фактом! А вместе обсудить не надо?

– Рынок сейчас слегка вялый, – сказала мама, складывая очки и откидываясь на спинку стула. – Но думаю, покупателя мы найдем.

– Ты что, не слышала, что я сказала? Мы не можем продать ресторан.

– Почему?

– Потому что папа не хотел бы, чтобы мы его продавали. Ты это знаешь. И Сальма знает.

– Но я никогда не хотела открывать ресторан. Твой отец носился с этой идеей. Я хотела открыть прачечную самообслуживания. Никаких работников, никаких больших расходов, никаких подъемов в пять утра. – Один за другим она загибала пальцы левой руки. Она как будто вернулась к старому спору и не сомневалась, что на этот раз она доведет его до конца. – Твой отец никогда меня не слушал. Мне не нужен ресторан, я не хочу видеть Бейкера каждый день. Каждый день он приходит, как будто ничего не произошло. Я хочу его продать. И твоя сестра тоже. Она говорит, что ей нужны деньги.

– Да боже мой, мы не можем продать ресторан. Тогда Бейкер получит именно то, чего он и добивался все это время. Он хотел, чтобы отец исчез, чтобы не было его ресторана, и ты осуществляешь его мечту. И зачем Сальме деньги? У нее успешная практика.

Мои слова все-таки попали в цель, мама на минуту замолчала. Она спрятала очки для чтения в черепаховый очечник и положила его в сумочку.

– Значит, ты хочешь сохранить ресторан?

– Да.

– Кто будет им управлять?

– Марти может. Он и так уже это делает.

– Он не член семьи.

– Ну и что? У него хорошо получается эта работа. Нужно просто зафиксировать это документально.

– Нет, он не может один управлять рестораном. Ты будешь им управлять?

– У меня есть собственная работа, мам.

– Тогда почему ты хочешь сохранить ресторан? Занимайся своей музыкой, мы с Сальмой встретились в среду с риелтором, и он…

– Вы что, уже поговорили с риелтором? Мам, пожалуйста, подожди хотя бы немножко. Дайте мне подумать. Я же имею право голоса, вы не можете принять это решение без меня. В любом случае нам нужно вступить в права наследства, прежде чем что-то делать. Придется ждать еще несколько месяцев.

– Ресторан мы можем закрыть до того, как вступим в права наследства.

Мама увидела, как расширились мои глаза от ужаса и возмущения, и добавила:

– Ну ладно. Хорошо. Подумай об этом. А потом поговорим с риелтором.

Я изо всех сил постаралась не хлопнуть дверью, когда выходила из офиса. Решение о продаже ресторана застало меня врасплох, но больше всего меня вывело из себя именно то, что мать с сестрой договорились об этом за моей спиной. По дороге к выходу я не могла не задаться вопросом, как ресторан будет выглядеть при новых владельцах. Оставят ли они это покрытое пятнами зеркало над стойкой? Уберут металлическую табличку у задней двери, на которой написано: «Кока-кола – лучше воды для любой еды»? Останутся ли работать Рафи, Марти и Вероника? Станет Бейкер ругаться с новыми хозяевами из-за парковочных мест? Все это мне очень не нравилось. Больше всего на свете я хотела, и сама удивлялась этому своему желанию, чтобы это место осталось точно таким же, каким было при жизни отца.