– И что ты ему сказала? – спросил я.

Облокотившись на столешницу, я смотрел, как Нора помешивает рагу в кастрюле. При каждом повороте деревянной ложки три серебряных браслета позвякивали на ее запястье. Она была в той же одежде, в которой ходила сегодня утром в суд: белая блузка и серые брюки. Волосы собраны в пучок на затылке. Совершенно другой образ. Такая официальная. Даже строгая. Я хотел отвезти ее куда-нибудь поужинать, но она сказала, что у нее нет настроения, и предложила мне поужинать у нее в домике.

– Ничего, – ответила Нора, – я просто стояла и таращилась на него, как идиотка. Я буквально окаменела. Помнишь, каким был Эй-Джей?

И она рассказала, как он нарисовал синим маркером грубое слово на ее шкафчике. Директор заставил его смыть ругательство и извиниться, но от занятий не отстранил: в те выходные школьная команда участвовала в соревнованиях по борьбе.

Странно, что я совершенно не помнил этого происшествия; это случилось в тот год, когда умерла мама, и все, что тогда происходило в школе, слилось для меня в одно мутное пятно. Воспоминания о Норе сохранились из более позднего времени. Такие маленькие бриллианты, которые я прятал в тайной шкатулке: вот чуть задирается ее юбка, когда она садится за пианино на уроке музыки; вот она хохочет, запрокинув голову, вместе с Соней в кафе-мороженом; вот она стоит рядом со мной под зонтиком: волосы рассыпались по моей руке, мы ждем автобус, который отвезет нас на экскурсию в Биг-Бэр-Лейк.

– Он пропустил букву, – сказала Нора. – Даже не сумел правильно написать слово «чурка».

Это слово в Ираке я слышал почти каждый день. Черт, да я и сам его употреблял. За столом во время еды такие разговоры были обычным делом. Черный. Дух. Али-баба. Парень из моего взвода называл иракцев просто обезьянами и дикарями. Раньше я думал, если вообще думал об этом, что такое отношение – это одно из правил войны: мы должны расчеловечить врага, чтобы сражаться против него. Но теперь, когда я слушал ее рассказ, мне вдруг стало невероятно стыдно, и одновременно с этим во мне вспыхнул внутренний бунт. Нет, это не то же самое, я был уверен, что не похож на Эй-Джея.

– Жаль, что такое с тобой случилось, – сказал я, коснувшись царапины у нее на локте – след от нашей ночной прогулки.

– Помню, у нас были уроки по личной гигиене, – рассказывала Нора. – Учительница говорила о бородавках на гениталиях. И Эй-Джей вдруг сказал: «У моей мамы они появляются постоянно». Я просто охренела и повернулась к нему. Он показывал на уголок своего рта. «Вот тут», – сказал он. Я расхохоталась, не смогла удержаться. Я сказала: «Это не гениталии». После этого он возненавидел меня еще больше. А потом, через несколько дней после одиннадцатого сентября, он расписал мой шкафчик.

Неожиданно всплыло воспоминание.

– Меня он называл Джабба, – сказал я.

– Джабба?

– Джабба Хатт. Я был тогда толстым.

Даже теперь, много лет спустя, меня больно ранило это воспоминание. Я будто снова услышал голос Эй-Джея у себя за спиной на уроке алгебры. «Хо-хо-хо-хо, Джабба, Джабба».

– Как это гадко, – сказала Нора. Она выключила плиту и выложила на тарелку мясо, картофель и морковь.

– А ты есть не будешь?

– Я уже поела. Больше не хочу. – Она аккуратно полила мясо томатным соусом и поставила тарелку передо мной.

– Посидишь со мной?

Нора села напротив и смотрела, как я ем. У соуса был одновременно и знакомый, и необычный вкус. Я уловил в нем вкус паприки, а также тмина, петрушки и кинзы. Нежное мясо легко отделялось от костей.

– Потрясающе вкусно, – сказал я. – Отлично готовишь.

– Мне нравится твой оптимизм.

– Правда? – Я повернул ее руку и поцеловал ладонь.

– Это не я приготовила, – улыбнулась Нора. – Я не умею готовить. Во всяком случае, ничего такого сложного приготовить не могу. Это мама. Я пообедала с ней после слушания, и она дала мне еще еды с собой.

– Все равно очень вкусно.

Она взяла мою вилку и попробовала рагу.

– Потрясающе. Это ей надо было открыть ресторан, а не папе. – Она вернула мне вилку, подперла подбородок рукой и снова заговорила о судебном заседании. – До сих пор не могу поверить. Я просто онемела, а Эй-Джей все говорил, как он мне соболезнует и как ужасно, что произошел такой трагический несчастный случай. Так и сказал: «трагический»! А потом он протянул мне руку, и я пожала ее. Как ни в чем не бывало. Как будто он пришел в суд не для того, чтобы заплатить залог за своего отца. – Ее черные глаза смотрели пронзительно и вопрошающе. С этой прической – волосами, собранными в тугой пучок, – она вполне могла сойти за прокурора или адвоката. – А тем временем его папаша пытается представить все так, будто все это случайность. Вот так вот он случайно сбил человека, с которым враждовал много лет.

– Ты правда думаешь, что это убийство?

– Не сомневаюсь ни минуты. Нутром чую. А теперь его выпустили под залог. Он на свободе и может сделать это снова.

Образ Фиерро в Уэст-Вэлли внезапно всплыл в моей памяти. Он так спешил выйти из тюрьмы, что даже не пожал мне руки, прежде чем пройти сквозь двойные двери. Мне стало вдруг неуютно и нехорошо. Я вытер рот салфеткой.

– Но насчет Коулман ты был прав. Она – хороший коп.

Я быстро кивнул и понес тарелку к раковине, чтобы вымыть ее. Пока я ее вытирал, я разглядывал в окно задний двор. Шла третья неделя мая; дни становились длиннее. В кустах юкки под окном опьяневшие от нектара шмели упивались новыми цветами.

– Хочешь, прогуляемся? – спросил я.

– Конечно. Я только переоденусь сначала.

Вернулась она в синем сарафане и босоножках на плоской подошве. Все украшения исчезли, кроме ожерелья, которое подарил ей отец. Я подумал, что такой стиль подходит ей больше всего, и взял ее за руку. Мы прошли пару километров от домика до главной дороги. На рынке, на углу, мы купили свежего винограда и съели его на обратном пути. Прогуливавшийся с собакой пожилой мужчина коснулся полей шляпы в знак приветствия, когда проходил мимо. По другой стороне дороги, поднимая клубы пыли, пробежали два бегуна.

Уже стемнело, когда мы вернулись в домик. Стрекотали сверчки. В бледном свете фонаря, на крыльце, горлица кормила птенцов. Мы наблюдали, как она кладет семена в один голодный распахнутый клювик, в то время как другой распахнутый клювик требует свою долю. В подвесных колокольчиках на карнизе отражался лунный свет. Я поцеловал Нору в шею и одну за другой вынул шпильки из ее прически, и ее волосы рассыпались по плечам.

На следующее утро я проснулся поздно – так поздно, что целую минуту не мог понять, где нахожусь. Потом увидел Нору, свернувшуюся рядом со мной калачиком, и снова закрыл глаза. Была пятница, у меня это выходной. Обычно в этот день я хожу в спортзал, стираю, доделываю какие-то дела, но сегодня я лежал рядом с ней на смятых простынях, все еще пахнущих сексом, и ждал, когда она шевельнется и проснется. На кухне я включил кофеварку и выбрал кружку, на которой большими желтыми буквами было написано «Библиотека Юкка-Вэлли». У меня дома когда-то были такие кружки; мама купила несколько на благотворительном вечере.

– Доброе утро, – сказала Нора. Она подошла к испарительному охладителю и повернула индикатор так, чтобы он сильней охлаждал. – Так душно уже с самого утра, невероятно просто.

Я налил кофе, добавил в него капельку молока и подал Норе, потом достал из буфета еще одну кружку.

– Не так уж и жарко, – сказал я. – Просто в твоем охладителе воздуха нужно поменять фильтры.

Я отхлебнул из кружки и посмотрел на нее. В желтой майке и черных трусах она потягивалась, старалась сдержать зевок. Мне до сих пор казалось нереальным то, что мы вместе. Это было как мечта детства, которая вдруг сбылась. Произошло нечто, что нарушало обычный порядок вещей.

– Хочешь, я поменяю фильтры? – спросил я через минуту.

– Да плюнь, это ерунда.

– Это просто, их можно поменять за полчаса.

– Наверняка тебе есть чем заняться.

– Мне правда не сложно.

Пока она принимала душ, я съездил в магазин за новыми фильтрами. Несложная работа, я много раз это делал. Но с этим испарительным охладителем пришлось немного повозиться, потому что горлица свила на нем гнездо. Пока я менял фильтры, она – или он – беспокойно кружила вокруг. Я отвинтил панели и вытащил фильтры, забитые пылью, песком и цветочной пыльцой. Металлические скобы, прижимающие фильтры, были старыми и ржавыми, но мне удалось с ними справиться. Солнце уже жарило вовсю, и я чувствовал, как по спине сбегают капельки пота. Я почистил поддоны для фильтров щеткой, оставив на земле грязный след, потом вставил новые фильтры, и скобы защелкнулись.

Я крикнул Норе включить охладитель воздуха и с радостью услышал рев моторчика. Старые фильтры я выбросил в мусорный бак и вернулся в дом. Нора стояла напротив вентиляционного отверстия, закрыв глаза и широко раскинув руки. Она наслаждалась прохладным воздухом.

– Так и буду тут стоять теперь, – сказала она.

Ее волосы разметались по плечам, именно так, как мне нравилось, а под белой рубашкой просвечивали коричневые твердые соски. Я сделал три шага и притянул ее к себе все еще грязными после работы руками.