Я услышала звук автомобильных шин и сжалась, словно личинка, в которую ткнули пальцем. От приглушенного хлопка дверцы машины по позвоночнику побежали мурашки. Я прислушивалась к шагам по гравию через входную дверь, а чуть позже к скрипу двери подвала. На лестнице загорелась лампа. Я увидела полоску света под тяжелой деревянной дверью, отделяющей винный погреб от остальной части дома. Затем я услышала шаркающие шаги на лестнице и сразу же поняла, что они значили: мне принесли что-то поесть.

Я резко села.

Когда живешь в темном подвале так долго, твои глаза становятся бесполезными, а остальные чувства обостряются. Я различала шаги, которые обернутся для меня еще одной игрой, и шаги, за которыми последует еда. Во рту тут же собралась слюна, и я сердито сглотнула ее.

Я действительно превратилась в животное. Я стала той собакой из учебника по биологии, которая начинала пускать слюни, как только звенел звонок, потому что усвоила, что за звонком следует еда. Я забыла, кто проводил эксперимент над собакой и какая теория за ним стояла, но я до сих пор помнила рисунок в книге со страшной рамой, к которой привязали собаку: это был каркас из балок и веревок, которые удерживали собаку на одном месте, а из ее пасти выходила трубка, с помощью которой ученый измерял обильность слюноотделения. В классе рисунок вызывал у меня неприятные мурашки, но в этом подвале я содрогалась от одного только воспоминания.

Я подползла ближе к двери, уперлась ухом в старое дерево, гадая, что он принес мне сегодня. Он всегда давал мне что-то маленькое: молочную булочку с изюмом, кусочек торта, яблоко, что-нибудь сладкое. Он смотрел, как я доедала все до последней крошки, потому что для него это было важно. Он всегда улыбался и выглядел очень довольным, словно, накормив меня, он лишний раз доказывал себе, что оставался хорошим человеком. Когда он уходил, он забирал с собой тарелку и вилку и даже вытирал пол, где стояла тарелка, рукой.

– То, что я приношу тебе сладости, – наш маленький секрет, милая, – всегда говорил он.

Когда шаги затихли перед дверью в подвал, я быстро пролезла в щель между винным стеллажом и туалетной кабинкой. Там он не мог меня увидеть, когда зажжется свет. Я присела и подтянула ноги к телу. Рука нащупала осколок, который я спрятала в поясе брюк. Прикосновение к осколку успокаивало меня, когда я ходила по погребу из угла в угол. Из-за осколка кожа на поясе стерлась и покраснела, но по крайней мере эту травму я нанесла себе сама. В каком-то смысле это придавало мне сил. Теперь у меня есть свой маленький секрет, милый.

Он вставил ключ в замок и с грохотом повернул его. Свет вспыхнул в комнате так ярко, что пришлось прищуриться. Сквозь узкие щели я видела его тень на полу и осторожно глянула под винную стойку. Я узнала его туфли и брюки. Если бы мне удалось одолеть его, я могла бы сбежать через открытую дверь.

– Ревекка? – прокряхтел он, вставая на колени, и я вздрогнула, когда он заглянул под винный стеллаж. Я подтянула колени еще ближе к телу и зажмурилась. Даже в своем укрытии я слышала, как хрустели его колени, когда он снова встал и обошел винный стеллаж. Он с сожалением посмотрел на меня, а я ненавидела себя за то, что не вскочила и не вонзила осколок в его старую, морщинистую шею. Вместо этого я смотрела на коричневый пакет в его руке. Мой пакет с едой. Меня раздражало, что сегодня у него не было с собой тарелки и вилки. Что-то было не так, как обычно.

Он заметил мой взгляд, протянул мне пакет, и я успела лишь сердито посмотреть на него несколько секунд, прежде чем броситься и выхватить пакет у него из рук. Пирог! Я запихнула его в рот, стараясь держать подбородок над открытым пакетом. Но в спешке несколько крошек все же вывалились и упали мне на колени и на пол. Я посмотрела на него, продолжая есть, но он ничего не сказал. Ни о том, что я должна есть медленно, чтобы не болел живот, ни о том, что нельзя, чтобы крошки падали на пол. Он просто стоял и смотрел, как я запихиваю пирог в рот, большими кусками, не останавливаясь.

– Кое-что случилось, Ревекка, – сказал он.

Я замерла. Он почесал пальцем за ухом, и палец прочертил по его старой сухой коже с глухим звуком. Шрх-шрх-шрх. Когда живешь в темноте так долго, как я, становишься чувствительной к звукам. Особенно к тихим. Обычно, если он говорил, что что-то случилось, это означало что-то плохое для меня.

– С тобой не должно было этого случиться, – сказал он, продолжая чесаться. Шрх-шрх-шрх. Как будто крысой был он, а не я. – Все это было большой ошибкой. Ты ведь тоже мой ребенок.

Мой ребенок. Какие слова! Но они пробудили во мне какое-то странное чувство, похожее на грусть. Мама говорила мне то же самое, когда была трезвой. После она всегда говорила, что сожалеет, что я ее ребенок и что она меня любит, но позже всегда пила, кричала и блевала снова. И текущая ситуация ничем не отличалась. Может, он и приносил сладости, называя меня своим ребенком, потому что мы из его региона, но потом он все равно уходил и оставлял меня наедине с темнотой.

– Тебе нужно исчезнуть, Ревекка, – сказал он, и я с трудом сглотнула кусок пирога, который все еще был у меня во рту. – Я надеялся, что мы сможем этого избежать, но… – Он пожал плечами, как бы говоря, что тут уж ничего не поделаешь. Но все было не так. Я могла кое-что сделать.

Живот пронзила острая боль, когда я выхватила осколок из-за резинки штанов и вскочила на ноги. Он удивленно открыл глаза и рот и вскинул руку, чтобы защититься, и я смогла задеть лишь его предплечье, так и не дотянувшись до горла. Кожа под осколком разорвалась от запястья до локтя. Он вскрикнул и отшатнулся назад. Он этого не ожидал. Я выбросила руку вперед, чтобы снова вонзить стекло ему в грудь, в горло. Но на этот раз он заметил движение и схватил меня за руку. Он крепко держал мою руку, выворачивая, и пытался вырвать осколок, а я отбивалась руками, ногами, зубами. Я кусалась, а он продолжал кричать:

– Ревекка! Ревекка, успокойся!

Но я не успокаивалась. Гнев и отчаяние ослепили меня, и я продолжала сопротивляться, даже когда он завел руку мне за спину так сильно, что я могла стоять лишь согнувшись, и каждое движение причиняло боль.

– Черт, успокойся уже, девочка моя!

Девочка моя. Я не его девочка! Я не его ребенок! Не его милая!

– Я хочу тебе кое-что предложить! Пожалуйста, успокойся уже! – кричал он.

Я перестала дергаться, потому что вывернутая рука болела так, что хотелось кричать, а он уже давно забрал у меня осколок. Я слышала, как он упал на пол, и больше не видела его. Мое оружие исчезло. Мое единственное оружие!

– Я не хочу делать тебе больно, милая! Но ты должна быть благоразумной, иначе я не смогу помочь тебе. Все это большое недоразумение.

Недоразумение. Я дышала, задыхалась. Рука болела. Пирог поднимался к горлу. Недоразумение!

– Тебя не следовало втягивать! Люди сложны. Все мы совершаем ошибки. Но главное, что мы держимся вместе, правда же? Тогда один человек может помочь другому выбраться из затруднительного положения. Я выручу тебя, Ревекка, а ты выручишь меня, разве не так мы должны поступать?

Я не ответила, но и не сопротивлялась, и он ослабил хватку на моей руке. Боль осталась. Кажется, он вывихнул мне плечо.

– Никому другому я бы не предложил подобного, – продолжал он. – Не только потому, что для меня ты дороже всех остальных – надеюсь, ты это уже знаешь. Но и потому, что никто, кроме тебя, не сможет исполнить обещание, Ревекка. Вы, дети из Лестницы Иакова, умеете молчать. Это все, что тебе нужно сделать: вернуться домой и никому не рассказывать о том, что с тобой произошло. Даже своей маме или Иессею, ты понимаешь?

Он еще больше ослабил хватку, очень осторожно. Хотя он не знал, как я отреагирую. Ведь я до сих пор ничего не сказала. Молчание – да, похоже, я и правда умела молчать. Хоть что-то, раз уж во всем остальном я терпела лишь неудачу. Он успокоился, поняв, что я больше не дергаюсь и не пытаюсь шагнуть к нему. Он не хотел причинять мне боль. Странно, но я ему действительно нравилась.

– Пообещай мне, Ревекка. Дай честное слово. К счастью, ничего страшного не произошло. Правда ведь? Ты же сможешь вернуться домой и забыть обо всем?

Из моего горла вырвались тихие рыдания. Неужели он говорил серьезно? Забыть обо всем? Да как у него язык повернулся сказать, что ничего плохого не случилось? Все это случилось со мной! Рыдания накатывали, вырывались из меня, как очень быстрая икота. Я ничего не могла с ними поделать.

– Ревекка, пообещай мне! – настаивал он. Торопливо, умоляюще. – Если ты пообещаешь молчать ради меня, тогда я смогу тебе помочь!

Мое дыхание сбилось, я кивала между всхлипами, хотя в то же время задалась вопросом, не были ли его слова очередной уловкой, новой игрой.

– Я обещаю, – всхлипывала я.

– Никому ни слова о том, что здесь произошло, – сказал он.

Я кивнула, сглотнула и продолжила плакать. Потом он отпустил мою руку, вздохнув с облегчением. Я выпрямилась и повернулась к нему, держась за плечо.

– А если кто-то спросит тебя, где ты была, что ты ответишь?

– Я ничего не скажу.

– А если тебя спросят о твоих царапинах?

– Ничего. Я ничего не скажу!

– Я хочу, чтобы ты знала, как это важно, Ревекка. Для нас обоих!

Я кивнула. Слезы все еще текли по моему лицу. Он поднял руку и смахнул слезы с моих щек.

– Поначалу будет нелегко. Но со временем люди перестанут спрашивать, и твои воспоминания обо всем померкнут.

Меня пробила дрожь.

– Так что же произошло, Ревекка?

Мое тело дрожало, и я сжала кулаки. Он схватил меня за подбородок и вопросительно посмотрел мне в глаза.

– Что случилось? – повторил он.

– Ничего, – задыхалась я. – Ничего не случилось.

– Ты моя умничка. – Он отпустил мой подбородок, отвернулся, нагнулся за чем-то, лежащим на земле, и, когда снова поднялся, я поняла, что он держал мой осколок. Мое оружие, на которое он посмотрел и убрал в карман.

– И об этом мы тоже забудем. – Он положил обе руки мне на плечи, затем обхватил мое лицо ладонями и поцеловал в лоб. Пирог снова пополз вверх, и я с трудом его сглотнула. Он вывел меня из подвала и толкнул вверх по лестнице, но, когда он открыл дверь я остановилась. На дворе была ночь, а его машина ждала на подъездной дорожке.

– Верните мне мой осколок, – прошептала я.

Он снисходительно улыбнулся.

– Теперь он тебе не понадобится.

Я покачала головой, все сильнее и сильнее сопротивляясь его хватке. Я боялась, что в конце концов все было лишь уловкой. Что мне придется вернуться на гору, в туннель. Я не хотела заходить в туннель без своего осколка!

– Успокойся, деточка! – Он хотел подтолкнуть меня дальше, за порог, в ночь, и вдруг на меня нахлынули воспоминания: темнота, рывок за ногу, боль в бедре оттого, что я вишу вверх ногами в шахте, ожидая смерти. Это была уловка. Новая игра. И по своей наивности я чуть не попалась. Я схватилась за дверную раму обеими руками. Лучше умереть, чем снова ползти в туннель!

– Ревекка! – Он схватил меня за руки, отдирая от косяка, и я уперлась в проем ногами.

– Я не уйду без своего осколка! – кричала я.

– Ш-ш-ш, тихо! Тише, деточка! – Он зажал мне рот рукой, и я, не раздумывая, укусила его. Ругаясь, от отдернул руку, и я увидела приближающийся свет фар, прибивающийся сквозь деревья. Машина подъехала к дому, грохоча по неровной лесной подстилке. Мы оба замерли на месте. Машина вырулила на подъездную дорожку, хрустя гравием. Но только когда она остановилась перед нами в свете, льющемся из окна, я увидела полицейский знак на боку машины. Мое сердце замерло. Водительская дверь распахнулась, и появилась его фигура.

– Отец?!

Я отступила.

– Мартин… – Лицо мэра Хофера окаменело, когда его сын вышел из машины. Мгновения они стояли неподвижно, и я поняла, что это не было уловкой. Мэр Хофер приехал без ведома сына. Возможно, он действительно хотел со мной договориться.

– Что ты здесь делаешь?

– Ты ошибся, Мартин. – Мэр Хофер тоже шагнул назад. Он давно потерял контроль над своим сыном. – На этот раз ты действительно зашел слишком далеко.

Глаза Мартина Хофера сузились. Он молчал, но все было понятно по его взгляду. Я уже знала, что он значил.

– Ты собирался отпустить ее?

– Она ничего не скажет! Я объяснил ей, что это был несчастный случай, и она обещала молчать. Так ведь, Ревекка?

Я молчала и даже не кивнула. Мэр Хофер, наверное, был наивнее меня, раз считал, что его сын поверит подобным обещаниям!

Мартин Хофер рассмеялся. Его лицо исказила гримаса. Только тогда я поняла, что он был ранен. Он стоял, отведя ногу немного в сторону, штанина на бедре была темной от крови.

– Отец, ты что, шутишь?

– Она одна из нас, Мартин! Она практически член нашей семьи!

– Нет, это не так! Она бесполезная маленькая сучка, которой нет дела до тебя и твоей великой Лестницы Иакова. Она даже хотела сбежать!

Рука мэра Хофера сильнее сжала мое плечо.

– Молодые люди учатся, совершают ошибки. До начала учебы ты тоже раздумывал о том, чтобы уехать. Ревекка бы уже давно вернулась назад.

– О да, и зачем? Когда ты в последний раз там был, отец? Лестница Иакова далеко не романтический уголок посреди девственной природы! Как бы тебе ни хотелось обратного. Это суровое место! И его жители не твои дети. В отличие от меня, отец. Я твой сын!

– Конечно, Мартин, я…

– И теперь ты вот так вот бьешь меня в спину?

– Наоборот! Я тот, кто всегда тебя прикрывал! Я тот, кто объяснял тебе все с самого детства! Как и сейчас! Я и сейчас исправлю за тебя твои ошибки. Как и всегда.

– Если она заговорит, и я окажусь в тюрьме, ты окажешься там вместе со мной. Ты это понимаешь?

Мэр Хофер испуганно посмотрел на сына.

– Но никто не окажется в тюрьме. Ревекка ничего не скажет, она мне пообещала. Мы хорошие люди, Мартин. Ты хороший мальчик! Наша семья всегда желала только добра. Все это знают!

Мартин рассмеялся.

– А она знает? – Он махнул в мою сторону и пристально посмотрел в глаза. – Как ты думаешь, Ревекка, мы хорошие люди? Как ты думаешь, мой отец – хороший человек?

Я опустила голову, не желая быть втянутой в спор, который, похоже, назревал между ними уже давно.

– Ты замешан во всем так же, как и я, – продолжал Мартин Хофер, обращаясь к своему отцу. – Не думай, я прекрасно знаю, что ты кормил и обнимал каждую из них, когда меня не было рядом. Ты приносил им еду, чтобы успокоить свою совесть, но ты не спас ни одну из них.

Мэр побледнел.

– Я облегчил их… пребывание, – заикался он.

– Ты лишь продлил его, – поправил его Мартин.

Мэр Хофер закрыл глаза и в отчаянии замотал головой.

– Как ты мог так измениться, сын мой? Ты всегда был хорошим мальчиком!

– Ой, прекрати! У тебя не было ни малейшего интереса к хорошим мальчикам, папа! Если бы я действительно оставался тихим и послушным, ты бы забыл меня так же, как забыл маму!

– О чем ты говоришь… Мартин… Я…

– Мы были твоей семьей, папа! – Мартин ударил себя в грудь. Я никогда еще не видела его таким взбудораженным. – Мы, а не твои протеже из Лестницы Иакова!

– Я знаю, что…

– Впервые ты проявил ко мне интерес, впервые по-настоящему поддержал меня, когда я поджег сеновал!

– Это был… просто несчастный случай, Мартин! Ошибка. Маленькие мальчики иногда разжигают костры.

Мартин Хофер снова рассмеялся.

– Именно так ты тогда и говорил, папа. И я так гордился тем, что у меня есть отец, который заступается за меня и лжет. Ты даже сделал мне ложное алиби. Внезапно у меня появился не просто отец – у меня появился сообщник. С тех пор я смирился с тем, что это единственная форма отцовской любви, которую я могу от тебя ожидать, – соучастие.

Я смотрела то на сына, то на отца: один был мрачен от гнева, другой – бел, как стена фахверкового[25] дома.

– Это несправедливо, – заикаясь, ответил мэр Хофер. – По твоим словам выходит, что ты все делал только ради меня.

– Мы сделали это друг для друга, отец, – поправил Мартин Хофер, и мэр покачал головой так же яростно, как и я ранее.

– Нет, нет, это неправильно. Я никогда не хотел… – начал он, но тут Мартин Хофер внезапно нырнул в машину и вынырнул уже с пистолетом в руках, затем направил дуло в мою сторону. Мы с мэром одновременно вскрикнули и пригнулись.

– Мы не можем ее отпустить, ты же понимаешь.

– Мартин! – Мэр Хофер примирительно поднял руки в воздух.

– Если мы ее отпустим, мы оба точно попадем в тюрьму.

– Не делай этого, я найду решение. Я всегда находил решение.

– Ты смотрел в другую сторону, отец, вот какими были все твои решения.

– Это несправедливо, мой мальчик!

– Ничего не изменилось. Тебе просто нужно забыть о своей нелепой привязанности к детям из Лестницы Иакова.

– Если это испытание, Мартин, если ты хочешь наказать именно меня, то давай поговорим! Я никогда не ставил тебя на второй план. И я не знал, что ты чувствуешь.

– Отойди в сторону, отец.

Пистолет по-прежнему был направлен на меня. Но мэр Хофер не отходил ни на шаг.

– Нет, Мартин. Сейчас же опусти пистолет, а потом мы поговорим.

– Отойди в сторону, – повторил Мартин Хофер, делая ударение на каждом слоге. – Мы сможем поговорить позже. Но прежде нужно покончить с этим.

– Ты не такой, – умолял мэр Хофер. – Ты бы никогда не сделал ничего подобного!

– Нет? Как думаешь, что случилось с другими женщинами, которых ты кормил и которые в один прекрасный день просто исчезли? Думаешь, они растворились в воздухе? Если бы я отпустил хотя бы одну из них, мы бы двое здесь сейчас не стояли.

– Сначала я отведу Ревекку в дом, хорошо? А потом мы поговорим. Я не хочу торопиться.

Мэр Хофер положил руку мне на плечо, и я вздрогнула от его прикосновения. Его хватка казалось липкой и влажной, и только сейчас я поняла, что вся вспотела. Назад в подвал. Я не собиралась туда возвращаться.

Не раздумывая ни секунды, я сорвалась с места, бросилась вправо и сбежала по лестнице, надеясь исчезнуть в лесу. Я услышала крики обоих мужчин, а затем звук выстрела, выпущенного Мартином Хофером в мою сторону. Я зажмурилась, инстинктивно увернулась и, споткнувшись, упала, как оказалось, вместе с мэром Хофером. Должно быть, он бросился мне наперерез, и пуля попала в него, а не в меня. Мы вместе упали с лестницы перед входом, и я едва успела выставить перед собой руки, прежде чем упала на гравий. Мартин Хофер все еще кричал. Он подбежал, когда я судорожно пыталась встать на ноги. Но он не собирался меня останавливать, вместо этого он опустился рядом с отцом и ошеломленно положил руку на темное пятно на его груди. Мэр Хофер задыхался. Он смотрел на сына так же удивленно, как и тот на него.

– Папа! – закричал Мартин и обнял его, словно пытался поймать и защитить от падения. Но мэр Хофер больше ничего не говорил. Его голова откинулась назад, глаза все еще были широко раскрыты от страха и удивления. Мартин Хофер взвыл.

Я развернулась и побежала в лес. Выстрел попал в дерево рядом со мной. Я вздрогнула и на бегу обернулась. Хофер все еще стоял на коленях рядом с мертвым отцом. Он снова поднял пистолет, прицеливаясь. И вдруг слева появилась тень, серая тень, пронесшаяся по воздуху, словно призрак. Она подлетела к Мартину Хоферу и врезалась в него, сбивая с ног, прежде чем он успел среагировать. Хофер взревел, раздался еще один выстрел, но он пронзил лишь воздух или, возможно, землю. Я стояла на месте, потому что, только услышав рычание и крики, поняла, что за призрак напал на Мартина Хофера: Бунтарь, волк Иессея.