По дороге в редакцию меня осенило, хотя было удивительно, что у меня вообще получалось размышлять в моем состоянии: я спала всего четыре часа, опаздывала на работу и все еще думала об идиоте Греко. Но тут мне не глаза попался плакат: перечеркнутый красным волк стоял рядом с теленком. Надпись на плакате гласила: «Волки не едят траву».

Подобные плакаты часто встречались в нашем регионе. Фермеры собирались вместе и вывешивали их на обочинах дорог и пастбищах, совсем не радуясь возвращению волков. Но в этот раз плакат навел меня на догадку о том, куда могла деться девочка.

Я резко затормозила и вздрогнула, не ожидая услышать за спиной визг тормозов и яростное бибиканье. Я не думала, что кто-то мог ехать позади меня в такой ранний час. Я коротко подняла руку в знак извинения и, игнорируя настойчивый гудок, резко вывернула руль. Развернув машину, я ударила по газам. Приют для животных находился на другом конце города, в бывшей военной казарме, поэтому добираться туда пришлось в объезд, но стоило мне свернуть на подъездную дорогу, ведущую к казарме, как я увидела ребенка. В ночной рубашке и босиком она стояла перед коваными воротами на фоне утренних лучей. Она действительно сбежала из клиники! Я припарковала машину в самом начале подъездной дороги, как будто ребенок был пугливым зверьком. Я судорожно достала из кармана мобильный телефон и попыталась позвонить Греко. Он не отвечал. Наверное, еще спал. Может быть, я и опаздывала в редакцию, но для нормальных людей (людей с настоящей работой) вставать было еще рано. Я снова убрала мобильный, открыла дверь и вышла из машины.

– Привет, – мягко проговорила я. Девочка повернулась ко мне. Ее волосы были расчесаны и завязаны в косу, но из-за того, что она была одета в ночную рубашку, в ней все еще сохранялась былая дикость и отрешенность, она словно выпала из времени. Стоило мне подумать об этом, как мое впечатление о ней приобрело дополнительный смысл.

– Привет, Джули, – прошептала я.

Было невероятно снова видеть перед собой того, кого считал потерянным на протяжении долгих лет. Я присела перед ней и протянула руку, чтобы погладить ее волосы, но она отдернула голову, и я больше не пыталась.

– Ты нас здорово напугала, – вместо этого сказала я. – Мы подумали, что с тобой что-то случилось.

Она отвернулась и посмотрела в сторону ворот. Ее явно не волновало наше беспокойство.

– Тебе, наверное, холодно в ночной рубашке? Может, вернемся вместе в клинику, что скажешь?

Не обращая на меня внимания, она прошла к воротам, обхватила руками железные прутья и начала с грохотом их трясти. Конечно же, она хотела увидеть своего волка. Наверное, она услышала, что он здесь, из разговоров в клинике. Но как она вообще нашла приют? Я поднялась на ноги и встала рядом с ней.

– Ты хочешь навестить своего волка? Как его зовут?

Она не ответила.

– Приют для животных откроется только в девять. – Я указала на табличку, висящую рядом с ручкой на воротах. – Можешь прочитать? С понедельника по пятницу, с девяти до семнадцати, – медленно прочитала я, ведя пальцем по буквам и цифрам на табличке. Она внимательно следила взглядом.

– Уже почти семь, – сказала я и постучала по часам на запястье. Она продолжала следить за моими движениями. Она стала гораздо бодрее, чем в нашу последнюю встречу. Я надеялась, что смогу расспросить ее о тебе, Джули – ее матери. Но я не торопилась. Сначала я хотела завоевать ее доверие.

– Может, купим в пекарне пару булочек с какао, а через два часа вернемся сюда и навестим твоего волка? Как тебе такое предложение? Согласна?

Я снова протянула ей руку, на этот раз приглашающе. Девочка посмотрела сначала на мою руку, потом на лицо. У нее были твои глаза, Джули! От ее взгляда, гипнотического, пристального и пронизывающего, будто она взвешивала все возможности и опасности, которые таила в себе протянутая рука, мне стало не по себе. Но затем она осторожно вложила свою ладошку в мою руку, и тошнота в желудке исчезла, уступив теплому ощущению, разливающемуся в сердце. Мы прошли к машине, и я пристегнула ее, а затем протянула ей конфету из бардачка. Она осторожно развернула ее и положила в рот. Я улыбнулась, заметив, как округлились ее глаза. Это была мягкая карамельная конфета, обычно прилипающая к коренным зубам, если ее жевать. Твоя любимая, Джули. И очевидно, твоей дочери она тоже очень понравилась.

– Готова? – спросила я и развернула машину. Я понимала, что должна была отвезти ее обратно в клинику, а после того, как верну ее, поехать в редакцию. Но вместо этого я включила радио и помчалась в сторону города, в булочную, как и пообещала ей. Я не хотела предавать ее робкое, только зарождающееся доверие. Это точно стало бы ошибкой.

Около половины седьмого утра в пекарне было очень много народу, поэтому я оставила девочку машине, и вошла в здание одна. Она бы слишком сильно выделялась из толпы в своей ночной рубашке, не говоря уже о том, что за последние дни она стала кем-то наподобие телезвезды. Я дала ей еще одну карамельную конфету и сказала, что скоро вернусь. Из предосторожности я заперла машину, но все равно нервничала. Я постоянно поглядывала на улицу через окно пекарни, чтобы убедиться, что девочка все еще сидела на пассажирском сиденье. Как будто она была призраком, иллюзией, способной в любой момент исчезнуть таким же волшебным образом, как и появилась. Я знала, что дорогой тебе человек мог перестать существовать за доли секунды. Джули, этот страх будет преследовать меня до конца моих дней. А сейчас он стал даже сильнее, чем был после твоего исчезновения.

Я не знала, что нравилось девочке, поэтому купила круассан с шоколадом, сдобную булочку, булочки с изюмом, нутеллой, кунжутом, корицей, плетенку с маком и датскую слойку с яблоком, из которой капал ванильный пудинг. Как будто у меня был полный автомобиль детей, а не одна-единственная маленькая девочка на пассажирском сиденье.

– И дайте еще кофе и какао, – добавила я, когда продавщица протянула мне через прилавок два пакета, переполненных выпечкой, и какао, чтобы было чем запить сладкую взятку.

Вернувшись в машину, я положила оба пакета девочке на колени, и она почти полностью скрылась за ними. Я поставила бумажные стаканчики рядом друг с другом в подстаканники и объяснила:

– А сейчас давай найдем спокойное место для завтрака.

Я заехала на наименее оживленную парковку, находящуюся вне поля зрения посетителей пекарни. Кто-то из выходящих посетителей мог увидеть девочку через лобовое стекло и узнать. Мой выбор пал на лесную парковку, на которой кроме нас стояло всего две машины. Я бы не удивилась, если бы их владельцы приехали на утреннюю пробежку или для выгула питомцев.

Я наблюдала за девочкой, смотрела, как она доставала из пакета одну булочку за другой, нюхала их, изучала, а затем раскладывала на коленях. Она начала с яблочного датского пирожного, откусывая маленькие кусочки, которые потом сосредоточенно жевала, время от времени останавливаясь, словно анализировала, что именно оказалось у нее во рту.

Что она ела у тебя дома, Джули? Мне было трудно представить твоего похитителя, отца этой девочки, заезжающего по воскресеньям за свежими булочками и датской слойкой и отвозящего все к тебе на гору.

– Дома ты тоже пьешь какао? – спросила я, протягивая ей стакан, и она сняла пластиковую крышку, чтобы заглянуть внутрь. – Твоя мама его готовит?

Я знала, что она не говорила, Джули. Но ведь она могла просто кивнуть!

– Твой папа покупает булочки домой или ты печешь их сама?

Никакой реакции, но я не хотела так быстро сдаваться.

– А какие булочки нравятся твоей маме?

Я задержала дыхание и пристально посмотрела на маковую плетенку у нее на коленях. Ты любила мак, Джули. Плетенки с маком, булочки с маком, пирог с маком. Ты была от них без ума!

Девочка слизала пудинг с пальцев, затем провела рукой по остальной выпечке и выбрала маковую плетенку.

Я закрыла глаза, опьяненная совершенно иррациональной и неуместной надеждой. Конечно, я не могла с уверенностью утверждать, что ее выбор был ответом на мой вопрос, но что, если ты все еще была там, наверху, Джули?

Маковые зернышки и крошки слоеного теста рассыпались по ее ночной рубашке и сиденью. Я не торопила ее, наблюдая за ней с улыбкой. Затем я взяла лежащую у нее на коленях булочку с корицей и принялась за нее, запивая водянистым и горьким кофе. Я надеялась, что совместный завтрак поможет наладить связь с девочкой.

Когда она наелась – а она точно наелась, потому что после маковой плетенки она съела булочку с изюмом и половину шоколадного круассана, – я положила оставшуюся выпечку обратно в пакет и снова пристегнула ребенка ремнем безопасности. Я посчитала хорошим знаком, что она заснула в кресле, пока мы ехали назад в приют. Она заснула, потому что была сыта, довольна и чувствовала себя в безопасности рядом со мной, а не просто от переутомления после бессонной ночи.

На этот раз ворота были открыты, я заехала на территорию приюта и, когда мы припарковались, легонько потрясла девочку за плечо. Я дала ей свою куртку, чтобы она не так выделялась в своей ночной рубашке, но так и не придумала, что делать с ее босыми ногами. Я боялась, что ее узнают, особенно в приюте, в который всего пару дней назад привезли волка, потому еще сильнее удивилась, когда женщина на входе окинула меня быстрым взглядом и спросила грубым тоном, чего мы хотели – отдать животное или, наоборот, забрать? Конечно, было бы проще, если бы нас не узнали, поэтому я решила импровизировать.

– Мы хотели бы… забрать одну из ваших собак, – нерешительно сказала я, не обращая внимания на мобильный телефон, который начал вибрировать у меня в кармане. Возможно, сотрудники редакции пытались узнать, где я. Или Греко перезванивал.

– Мы отдаем собак только совершеннолетним, – сказала женщина. Я покраснела и протянула ей свое водительское удостоверение. Она какое-то время внимательно рассматривала его, а потом посмотрела на меня изумленным взглядом. Все смотрели на меня так же, когда узнавали мой возраст. В ее глазах я, наверное, за секунду превратилась из старшей сестры девочки в ее маму.

– Вы когда-нибудь забирали у нас собак?

– Нет, но мы знаем, как о них заботиться. К сожалению, наша умерла несколько месяцев назад, и теперь мы ищем новую.

Женщина кивнула. Похоже, она была рада, что я пришла не для того, чтобы отдать собаку или кошку. Слишком часто люди считали, что заботиться о домашних животных легко, а потом отдавали их в приюты.

– Большую или маленькую? – спросила она, как ребенка, который хнычет в машине, потому что ему нужно в туалет.

– Большую, – сказала я. – Мы ведь хотим очень большую собаку, правда, дорогая?

Я сжала руку девочки, а она продолжала неотрывно смотреть на женщину.

– Семьи с детьми обычно выбирают маленьких собак.

– А мы нет.

Женщина медленно кивнула и перевела взгляд с лица девочки на ее босые ноги. Она нахмурилась, но все же развернулась и взяла ключ со стойки.

– Сюда, – сказала она.

Мы шли за ней по коридорам, словно за тюремным надзирателем – настолько плохим оказался приют. Старые клетки стояли на бетонном полу, испещренным застарелыми пятнами, в воздухе стояла вонь от лотков и мокрой шерсти. Собаки бросались на прутья решетки стоило нам приблизиться к их клетке. Меня поразило спокойствие женщины, та шла мимо, словно ничего не замечала. Она осталась невозмутимой и даже не вздрогнула, когда доберман бросился на железные прутья, поравнявшись с ней в росте и рявкнув почти в самое ухо. Я крепче сжала маленькую ручку девочки, не совсем понимая, кого из нас пыталась успокоить – ее или себя.

На мгновение я подумала, что, возможно, девочка была глухонемой, потому что она ни на что не реагировала и не говорила, но я отбросила эту мысль, когда по приюту разнесся волчий вой, потому что она тут же повернула голову в сторону звука. Ее ноздри вздрагивали, словно она могла различать тончайшие запахи, а потом она решительно потянула меня в сторону, откуда донесся вой.

– Эй! – окликнула нас сотрудница приюта. Я обернулась было к ней, но она не увидела моего извиняющегося жеста, потому что девочка продолжала энергично тянуть меня за угол в другой коридор. Ее рука крепко сжимала мои пальцы, а я даже не пыталась ее остановить. В конце коридора было отгороженное, словно стойло, пространство, больше напоминающее загон, нежели конуру, а внутри, поскуливая и просовывая морду в узкую щель между дверью и решетчатой стеной, стоял волк.

– Эй! – снова позвала нас сотрудница приюта. Она появилась за нами в коридоре и пыталась отдышаться от быстрого бега. Девочка отпустила мою руку и села на колени перед клеткой. – Вы не можете так просто… Осторожно!

Женщина выкрикнула последнее слово, метнулась к нам и, оттолкнув меня в сторону, бросилась к девочке. Та как раз просовывала руку между прутьями, чтобы погладить волка по морде. Женщина попыталась оттащить ее подальше от клетки, ухватившись за плечо, но девочка тут же развернулась, и сотрудница приюта с криком отпрянула. Все произошло так быстро, что я не успела среагировать и подумала, что волк, возможно, укусил женщину, просунув морду сквозь прутья, или, может быть, подошел слишком близко к решетке? Но потом я поняла, что на самом деле это девочка впилась зубами в руку женщины и продолжала висеть на ней, словно взбесившаяся собака. Я закричала от ужаса, а женщина, продолжая визжать, дернула рукой вверх, и только тогда девочка разжала челюсти. Рывок отбросил ее назад, к загону, в котором волк яростно скреб пол, скуля и завывая, словно пытался прорыть ход под землей и присоединиться к хаосу.

Женщина вскрикнула снова, прижимая к себе укушенную руку. Я подошла к ней и попыталась успокоить, чтобы исправить ситуацию, которую уже невозможно было исправить, – на ее руке отчетливо виднелся отпечаток ряда зубов, постепенно начинавший кровоточить.

– Что за черт?! – застонав, женщина схватилась за запястье и уставилась на девочку. Та как ни в чем не бывало встала и просунула пальцы сквозь решетку. Когда она коснулась морды волка, и он принялся лизать ей кончики пальцев, женщина снова закричала.

– Все в порядке, – сказала я вслух, хотя было очевидно, что ситуация выходила за рамки нормальности. – Я позвоню врачу.

Но врач позвонил мне сам: на дисплее звонившего мобильного телефона отразилось «Дэвид Греко».

– Вы позвонили мне гораздо быстрее, чем я ожидал, – сказал он, когда я ответила на звонок. – Неужели вам так не терпится заплатить мне за ремонт?.. Что там у вас за шум?

– Дэвид, она у меня!

– Что? Кто?

– Девочка сейчас со мной!

Повисла пауза, заполненная женским хныканьем и лаем собак у меня за спиной.

– Я был прав, – сказал Греко холодным тоном, и я постаралась сдержать раздражение.

– Все не так, – ответила я, и раздражение явственно слышалась в моем голосе. – Мы в приюте для животных. Пожалуйста, приходите сюда.

Я повесила трубку.

– Доктор скоро будет, – сообщила я стонущей, расстроенной женщине, не упоминая о том, что этот доктор был, строго говоря, психиатром. Но разве Греко не говорил, что изучал медицину? Вот и осмотрит пострадавшую! Будет лучше, если он сделает все сам и не станет вызывать скорую помощь, иначе на следующий день история точно попадет в газеты. Я представила себе заголовок: «Девочка-волчица укусила женщину в приюте для животных». И снова я буду в центре внимания. Вместе с твоей дочерью, Джули.

– Мне так жаль, она просто испугалась. Это просто недоразумение! – сказала я женщине посреди лающего и воющего хаоса. Точно также мать защищала бы своего ребенка. Или владелец собаки пытался убедить потерпевшего не рассказывать об укусе. Но я не была ни тем, ни другим.

Было бы проще, если бы девочка чувствовала себя хоть немного виноватой, но вместо этого она заткнула уши и мрачно повернулась к женщине, всем своим видом показывая, что ей не нравятся ее крики. Девочка встала с пола и решительно прошла мимо нас к выходу. Все еще под впечатлением, я поспешила за ней.

– Вы не можете просто так убежать! – закричала нам вслед женщина. – Я буду жаловаться!

– Извините, доктор скоро будет! – закричала я ей, не оборачиваясь. Я догнала девочку на входе и, схватив за воротник куртки, вытащила на улицу. Я схватила ее за плечи, пытаясь заставить ее смотреть на меня и, самое главное, понять, что я пытаюсь ей сказать.

– Нельзя себя так вести! Нельзя кусаться, понимаешь?

Она была так похожа на тебя, Джули. Она тоже умела сохранять совершенно невозмутимое лицо во время ссоры, а мои эмоции всегда было легко считать. Повинуясь внезапному порыву, я обняла ее. Откуда мне было знать, что она пережила там на горе вместе с тобой? Каким социальным нормам и правилам ее обучали? Ведь там кругом дикая природа, Джули. И твоя дочь тоже стала дикой, но от этого она не была менее любимой.

Когда Греко подъехал к приюту и выскочил из машины, он выглядел разъяренным. Злой, обеспокоенный и растерянный одновременно.

– Я нашла ее здесь. Она хотела навестить своего волка, – пояснила я, опережая его упреки. Он вопросительно вздернул брови, видимо удивляясь, что ребенок позволил мне себя обнять. Девочка не отвечала на объятия, просто стояла, не шелохнувшись, но и не сопротивлялась, поэтому я продолжала обнимать ее несколько минут. Я знала, насколько приятно, когда тебя обнимают и прижимают к себе, даже если ты этого не заслуживаешь.

– Тут кое-кого покусали. – Я кивнула головой в сторону приюта.

– Кто, волк? – спросил Греко, но по ужасу в его голосе я поняла, что он знал правильный ответ.

Я покачала головой, и он провел рукой по лицу, как и прошлой ночью.

– Я сказала женщине, что вы врач, – многозначительно сообщила ему я, и он понятливо кивнул. Если бы пресса узнала о происшествии, то неприятности были бы и у клиники. Как ребенок вообще смог выйти из здания и убежать посреди ночи?

– Я посмотрю, – ответил он и скрылся внутри приюта, а я продолжала стоять на подъездной дорожке с девочкой, обнимая ее худенькое тело. Утреннее солнце проглядывалось сквозь деревья и рисовало узор на брусчатке, на ее темных волосах. И тогда под влиянием момента я поддалась велению сердца и прошептала:

– Кстати, я была хорошей подругой твоей мамы.

Я прижалась щекой к ее теплой макушке.

Укус на руке был неглубоким, но Греко все равно настоял на том, чтобы отвезти женщину в клинику и тщательно обработать рану. Она не сопротивлялась. Она вообще стала более приветливой и дружелюбной, как только появился Греко. Гораздо приветливее, чем со мной, когда я сказала, что мы хотим забрать одного из питомцев приюта. Он ей явно понравился, и меня это раздражало. Только когда Греко попытался усадить девочку в машину, ее охватила паника.

– Она поедет со мной, – быстро сказала я и добавила, бросив выразительный взгляд на Греко: – В конце концов, она моя дочь.

Он удивился, но ничего не сказал.

Посадив девочку на пассажирское сиденье своей машины, я поехала вслед за Греко к клинике. Врачи и медсестры, конечно, были готовы к нашему приезду. Наверное, Греко позвонил им по дороге. Четыре человека стояли наготове, забрали у меня ребенка и торопливо повели в клинику, словно политического заложника. Никто не хотел, чтобы журналисты узнали о случившемся.

– А вы?.. – спросила меня врач, слегка приподнимая брови.

– Я журналист, – сказала я, чтобы насладиться ее ошарашенным выражением лица. Вышедший из машины Греко скривился.

– Она со мной, – поправил он и подошел к водительскому окну. Он немного подождал, пока доктор уйдет, а затем понизил голос: – Думаю, вам еще многое предстоит мне объяснить.

– Объяснять особо нечего. Девочка хотела увидеть своего волка. Поэтому мы дождались открытия приюта для животных и навестили его.

– А почему женщина в моей машине считает вас матерью ребенка? – прошипел он. – Я чуть не проговорился!

– Ну не могла же я сказать ей, что ребенок сбежал из психиатрической клиники и что мы собирались вместе съездить в приют, чтобы проведать ее волка.

Греко снова провел рукой по лицу, и я поняла, что это было жестом безысходности, которым он помогал себе сохранять невозмутимое выражение лица. Ему не нравилось терять над собой контроль.

– Самое главное, что девочка нашлась, – сказала я.

– Надеюсь, укус не обернется заявлением в полицию.

– Ты ей нравишься, – сказала я, и, хотя я кивнула в сторону его машины, он уточнил:

– Кому? Девочке?

– Женщине из приюта для животных! – Я прищелкнула языком, уловив в его взгляде замешательство. Почему привлекательные мужчины всегда удивляются, когда женщины проявляют к ним интерес, а полные идиоты считают себя неотразимыми?

– Если вы будете достаточно обаятельным, она не станет писать заявление. А мне пора в редакцию, если я не хочу, чтобы меня уволили. Не то чтобы это будет большой потерей… – Я скривилась и не стала договаривать.

Между нами вдруг возникла та же неловкость, что и накануне вечером, когда мы сидели в его машине. За мгновение до того, как ему позвонили из клиники, чтобы рассказать об исчезновении девочки. Но у меня не осталось времени, чтобы тратить его на неловкое молчание.

– Ну, тогда пока, – сказала я, прежде чем тишина между нами стала еще более неловкой. Я сдала назад, развернулась, выжимая педаль газа в пол, и выехала с подъездной дорожки клиники.