Петр Николаевич прибыл в Карельск вечером первого июля. В Карельске было светло и по-вечернему тихо. Верлухин пошел к Дому пионеров, разглядывая городок, где ему предстояло провести два месяца новой жизни.

Под мостом через очередную Вуоксу, в том месте, где она по перекатам устремляется к Ладоге, сидели рыболовы в серых ватниках, а их поплавки кувыркались в быстром течении.

На пустыре перед районным штабом стояли две машины. Одна из них была новеньким «козликом» марки УАЗ-469, на ветровом стекле которого виднелась красная комсомольская путевка и эмблема РССО «Вуокса», а вторая — голубой закрытый фургон Ереванского автозавода — производила своим внешним видом менее благоприятное впечатление. Окна во втором этаже Дома пионеров светились, а вернее, слабо и таинственно мерцали.

Звонко тявкнула за Верлухиным входная дверь, точно сторожевая собачонка, предупреждавшая хозяев, и он поднялся по каменной лестнице в жилую часть районного штаба.

За столом при свече сидели девять человек. Они сидели в молчании, а может быть, замолчали при появлении Петра Николаевича. В их позах было нечто от «тайной вечери», словно они ждали опаздывающих апостолов. К тому же свет начинавшейся белой ночи, проникавший через большие окна, и пламя свечи создавали тревожное и напряженное ощущение.

Когда Верлухин вошел, огромный серый магнитофон, стоявший на стуле, вдруг заиграл быструю ритмичную мелодию, и противный голос пропел: «С добрым утром, тетя Хая! Ой-ой-ой!..»

— Здравствуйте, — сказал Верлухин. И, пройдя через зал к столу, доложил командиру: — Вольноопределяющийся Верлухин прибыл в ваше распоряжение.

Командир усмехнулся и протянул Петру Николаевичу руку. Затем Верлухин обошел вокруг стола, знакомясь с теми, о ком он знал со слов Сережи. Петр Николаевич галантно начал с девушек.

Главный врач «Вуоксы» Оля Жукова была и в самом деле очень похожа на врача, причем врача детского. Она смотрела из-под очков спокойным, чуть усталым взглядом, как бы сразу ставя диагноз. От этого она казалась старше своих двадцати пяти лет, и Верлухин даже спросил, как звать ее по имени и отчеству, чем смутил Ольгу Николаевну.

— Вот всегда так! — вздохнула она. — Меня и больные только по имени-отчеству зовут...

Оля закончила медицинский институт и была аспиранткой.

Секретарша Люба была маленького роста, плотной, с быстрыми и приметливыми глазами. Она закончила второй курс.

И, наконец, повариха Валя, Любина подружка и однокурсница, являла собою то, что принято называть «кровь с молоком». Ее огромные синие глаза выглядели еще синее потому, что она не жалела теней, накладываемых на веки. Их уже трудно было назвать «тенями». Было такое впечатление, что веки намазаны люминесцентной краской, потому что светились они, как неоновая реклама. Валя дышала здоровьем и молодостью.

Пока Верлухин знакомился с девушками, произнося пришедшие на ум любезности, начальник штаба Андрей Заратустра читал книжку. У него была манера читать за столом. Однако чувствовалось, что он следит за происходящим. В его облике было некое тайное неспокойствие, настороженность и чуткость. Заратустра был чрезвычайно небрит, в той стадии, когда небритость вот-вот перейдет в бородатость, если можно так выразиться. Глаза у него были выпуклые, черные, с поволокой — разбойничьи глаза. Он встал и ловко сунул Верлухину ладонь, сложенную лодочкой.

— Заратустра Андрей, — сказал он высоким голосом, слегка гундося. — Да-да, Заратустра, — повторил он, словно предвидя возражения.

Водитель голубого «ераза», по имени Витек, человек лет сорока с мятым лицом и подпухшими глазами, двигался нескладно. Все в нем было плохо пригнано —  и одежда, и части тела. Витек глуповато улыбался — впрочем, улыбка была безобиднейшая.

Второй водитель, Михаил Кузьмич, был сухощав, смугл и морщинист. Ему было за пятьдесят. Михаил Кузьмич имел первый класс, прошел войну и отличался крайней неразговорчивостью.

С остальными членами штаба — Тюшевым, Оладьевым и Чурсиным — Петр Николаевич был уже знаком.

Сережа достал из шкафа сложенную стройотрядовскую форму и протянул ее Верлухину. Петр Николаевич взял форму и развернул ее. Форма была новенькая, выглаженная, мягкая — вот оно, счастье новобранца!

— Комиссар, ты что, заснул? — сказал Сережа.

Оладьев встал, подкрутил усы и извлек из кармана своей куртки какие-то мелкие предметы. Затем он шагнул к Верлухину и громко, как на митинге, произнес:

— Разрешите мне от имени и по поручению комсомольской организации нашего института вручить вам, Петр Николаевич, комсомольскую путевку, значок ССО и эмблему районного отряда... Как я путево сказал! — подмигнул он.— Заратустра, ты как считаешь?

— Комисс, ты молоток,— пробормотал Заратустра.

Переодевшись в форму, Верлухин почувствовал себя помолодевшим на десять лет. Он вышел из-за занавески и показался штабу.

— Петр Николаевич, а вам идет, — сказала Оля.

— Давайте, ребята, называть меня по имени и на «ты», — сказал счастливый Петр Николаевич. — А то у меня разовьется старческий комплекс.

— Валечка, накорми Петю, — сказал командир. — Ребятки, у нас еще сегодня планерка, не забыли?

— У нас макароны с сыром, — хлопая своими синими глазами и растягивая слова, сказала Валя. — Я сейчас тебе натру...

Она состроила совсем уж невозможные глазки, потупилась, покраснела и принялась тереть сыр.

— Я сейчас тебе натру-у! — передразнил ее Заратустра.

— Да ну вас, какие-то! — обиделась Валечка.

Петр Николаевич наскоро поел и вместе с членами штаба спустился в кабинет командира. Все были в форме, кроме Заратустры, который шел по-домашнему, в спортивном костюме и тапочках.

В кабинете стояли в виде буквы «Т» два стола. Командир уселся во главе стола, члены штаба расположились по бокам. Верлухин положил перед собою голубую тетрадь и достал авторучку.

Артем начал говорить, часто повторяя фразы и похлопывая пухлой ладонью по амбарной книге, лежащей перед ним на столе:

— Сереженька! Значит, так... Завтра объедешь «славян», «дюймовочек» и «муромцев». Проверишь приказы об оформлении... Приказы об оформлении, состояние ТБ, посмотри заодно лагеря... Андрюшенька, займись штабом, займись... Нужно оформлять, скоро неделя как живем. Все папочки по местам! Давайте с самого начала заведем порядок. Учтите, что ОШа нас будет оценивать по уровню документации.

— А по уровню работы ОШа не будет оценивать? — как бы невзначай и лениво поинтересовался Заратустра.

— Наша работа — документы. Да вы поймите, поймите!.. — сразу разгорячился командир. — Мы же здесь в основном для галочки. Собрать документы в нужные сроки, представить в ОШа. Главное, чтобы все было чисто, все цифры бились...

— Как? — спросил Сережа.

— Ну, сходились, бились — какая разница! — воскликнул Артем.

— А я не согласен для галочки, — хмуро помотал головой Чурсин. — Если так ставить вопрос, то здесь хватило бы тебя, Артем, и нескольких аккуратных девочек, чтобы вести документацию. Мы должны руководить, а не отчитываться.

— У нас нет никаких прав. Кто мы перед принимающей организацией, перед горкомом? Ноль без палочки!

— А мы права завоюем, — сказал Заратустра.

— Ну, вы увидите, увидите!.. Вы еще на этом месте не крутились, — засмеялся командир.

Спор о принципах работы затянулся. Верлухин сидел молча, вычерчивая в блокноте геометрические фигуры и размышляя о том, как непросто люди, делающие одно дело, понимают свои задачи и друг друга.

Члены районного штаба, точно космонавты в длительном полете, начинали проверку на психологическую совместимость. Сложная наука управления живыми людьми начала приоткрываться в этом споре перед Петром Николаевичем. Ему вдруг показалось, что от него тоже что-то зависит — пусть немногое. Он впервые почувствовал, что здесь, в радиусе ста километров, живут и работают пятьсот юношей и девушек, за которых отвечает районный штаб — шесть человек, спорящих до хрипоты в прокуренной комнате.

Это открытие было для него в новинку.