Две вещи на свете наполняют мою душу священным трепетом: звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас.

Ярун молча наблюдал за дымом, поднимающимся от развалин и тлеющих бревен на месте собственного дома. Злость, отчаяние, обида закипали в душе, а жгучее чувство вины разъедало сердце: могло ли все сложиться иначе? Ждет ли впереди лучшая жизнь? Или дух мертвой ведьмы теперь будет преследовать их вечно?

Перехватив покрепче корзину с маленьким сыном, Ярун спешно покидал деревню, оставляя позади родимый дом, семью, друзей и все, что раньше сердцу было знакомо и дорого. Страх гнал его прочь.

Холодные росинки таяли на глазах, паря в воздухе белесым туманом, извивающимся в золотистой рассветной дымке. Проскакал по небесному своду белый конь утренней зари – поднялось красно солнышко, страшная ночь осталась позади. На выходе из деревни Ярун повстречал знакомого мальчишку-пастуха: тот заметил дым от пожара и поспешил поделиться куском свежего сыра.

Долго ли, коротко ли отправился наш герой куда глаза глядят: сам рыжий, долговязый, с холодным взглядом, через плечо – корзина с младенцем, флягой воды и куском сыра. Постепенно густой темный лес расступился, сменившись полями да речушкой – Ярун вышел к одной из соседних деревень. Сердобольные жители помогли и поделились с погорельцами кто яблоком и крынкой молока с простым куском хлеба, кто старой обувкой и ношенными детскими вещичками, кто веревкой пеньковой. Он каждого поблагодарил за помощь, недолго передохнул и заспешил дальше от родной деревни, изредка останавливаясь в лесу на привалы. Яруна не покидало чувство, будто ледяное ведьмино дыхание догоняет и холодит спину.

Минул день, солнце красное закатилось, опустились на землю холодные сумерки, застигнув путника в редкой рощице у леса. Ярун отыскал крепкий старый дуб, перекинул веревку через ветку и осторожно подтянул корзину с младенцем повыше, а затем забрался сам и привязал себя с люлькой к дереву.

За считаные минуты небо потемнело, развернувшись звездным ковром, словно конь вороной по нему промчался, разметая последние остатки закатных лучей и тепла. Заухали совы, взметнулись в воздух летучие мыши, а ночные тени задвигались меж деревьями. Ярун съежился в комок, устраиваясь удобнее между жесткими ветвями и покачивая люльку. Десятки раз он так же высиживал в ночной засаде с друзьями, выслеживая лошадей перед кражей, высматривая отбившийся скот или замышляя новую шутку, чтобы девок испугать. Но раньше это было забавой, а за компанию с верными друзьями и попасться было нестрашно. Сейчас же угрозой были дикие звери, что могли в ночи напасть, а вокруг – ни души, чтобы позвать на помощь, да и бежать некуда. В одиночку Ярун с жизнью путника справился бы, дури и смелости ему и не на такое хватало. Вот только быть главарем деревенских баламутов и быть отцом – разные вещи, подвергать сына опасности он не мог.

«Куда деваться? Завтра будем искать пристанища у людей. Иначе долго мы не протянем…» – размышлял путник, постепенно проваливаясь в тревожный сон, полный лесных шорохов.

* * *

Навь.

Пересекая последнюю границу – мост Калиновый, души попадают в царство, где живым нет места: там властвуют колдовство и темные силы, там опасные тропы ведут к беспокойным душам мертвецов, или к древним богам, ведающим тайны мира. Там обитают темные отражения живых – зло и боль, что люди мечтают вытеснить из своей жизни. И тянутся к смурному небу бесконечно высокие кривые деревья.

В Нави свои законы: здесь наружу всплывает вся жестокость и неприглядная правда. Навь слепа, но следит за каждым тысячью глаз. Чем дальше погружаешься в нее – тем сложнее оставаться собой и сохранять человеческий облик.

Черная болотистая земля всхлипнула, дрогнула, нарушив привычную замершую тишину, из ниоткуда вдруг появилась нора, из которой выкатилось перепуганное существо.

Ведьма, скрючившись, завывала, кашляла и каталась по серому мху, пытаясь сбить с себя дым и мелкие языки пламени. Убедившись, что огня больше нет, она всхлипнула и приподнялась на локте, осматриваясь.

– Проклятье! Снова Навий лес… – выругалась она, скрипнув желтоватыми зубами и усаживаясь на мокрой земле.

Темные волосы, криво обрезанные у подбородка, растрепались и свисали сальными прядями. Длинные пальцы, словно кривые прутья, но с острыми когтями были перепачканы в крови и грязи. Полупрозрачное тело, руки и шею ведьмы опутали тонкие нити, связанные в сотни узлов, мешающие ей свободно двигаться. Грудь и плечи пронзали насквозь десятки острых кинжалов и игл. Из ран сочилась мутная, темная, густая, как кисель, кровь. Она струйкой сползала изо рта и носа по бледной зеленоватой коже, заливая лицо, пачкая остатки рваной одежды, убегая ручейками к мокрой земле. Ведьма щурилась, напряженно всматриваясь в плотные сумерки мертвого леса.

Оживленный непривычно громкими звуками сизый туман заколыхался, задвигался, обретая очертания полупрозрачных фигур. Медленно, как капли первого дождя, из-за стволов начали появляться духи умерших людей, похожие на сгустки дыма, плывущего над землей: некоторые совсем безликие, у других же просматривались черты лица и детали похоронных одежд. С каждым мгновением поляна заполнялась призраками, и уже десятки острых взглядов пронзали новоприбывшую.

– В царстве вечной тишины – да такой грохот? Это редкость. Что бедолага натворила, кто знает? – с интересом двинулась вперед одна из душ, черты лица которой настолько сгладились, что ничего, кроме глаз, не осталось.

– Да, таким уродцем в Навь провалиться – надо сильно постараться, – послышался ехидный женский голос.

– А не эта ли злыдня извела корову моей внучки, чтоб семья голодала всю зиму? – вдруг заколыхалась одна из фигур, похожая на пожилую женщину, тыча в девушку полупрозрачным пальцем.

Призраки беспокойно зашелестели.

– Колдунья, что ли, деревенская?

– Ведьма!

– Ишь, смотри, морда злобная какая…

– Эта! Что там корову, она своими заклятьями на меня хворь наслала и добила! – зачастила вдруг одна из фигур, на вид – немолодая женщина из состоятельной семьи, вся в украшениях и с дорогими бусами.

Чернава обернулась, присмотрелась к призраку богатой женщины и ехидно оскалилась.

– Ах, ты ли это, Лада? Мне жалеть не о чем. Сколько ты моей крови выпила, так теперь уж мой черед настал!

– Мерзкая змеюка, вся в мать! – лицо призрачной женщины исказилось, с громким шипением она ринулась на Чернаву, пролетая через других духов. Две женщины, яростно бранясь, вцепились друг другу в волосы, пытаясь нанести увечья, словно еще оставались живыми.

На поляне поднялся гул, зашелестели хриплые голоса, кольцо духов сжалось плотнее.

– Доколе шумиха будет? Разнимайте их, пусть не нарушают порядок! – возмутился кто-то из толпы.

– Может, не так эта колдунья страшна, разобраться бы…

– Да, щаз, тут и думать не о чем! Злодейка она! Весь год урожай топтала, курей губила, скотину портила…

– Не давайте ведьме спуску!

– Разорвем ее на кусочки, чтоб неповадно было! Пусть апосля себя по Землям забытых собирает, по одной ниточке! – заревела одна из душ и ринулась в драку.

Все, обиженные за себя или потомков, наконец могли поквитаться с вредительницей. Обычно безмолвный Навий лес заходил ходуном, деревья закачались от шума. Вся скопившаяся боль, злоба и ненависть вдруг встретились с другой злобой и ненавистью, готовые разорвать в клочья мертвенно-серое небо.

Внезапно раздался грозный нечеловеческий рык. Врезаясь в толпу призраков, в самую гущу драки ворвались две звериные фигуры: с жутким лаем и повизгиваниями они начали раскидывать и рвать напавшие души. Из пастей животных капала ядовитая слюна, от которой земля вокруг дымилась, клыки и острые когти хоть и не могли уничтожить духов, но наносили им увечья, которые затягивались с трудом. Испугавшись натиска и ярости зверей, призрачные тени начали отступать, прятаться за деревьями, поврежденные – растворялись и исчезали. Вскоре поляна расчистилась, осталась лишь одна надломанная скрюченная фигура. Лысые, изломанные, все в шрамах и с вывернутыми конечностями собаки обнюхали девушку и вдруг обрели смутные человеческие очертания. Полулюди с вытянутыми звериными лицами застыли, поскуливая и подобострастно глядя вдаль. Они охраняли покалеченную ведьму, которая дрожала, свернувшись калачиком и пытаясь вновь собрать свое переломанное тело. Из темноты сумеречного леса на поляну беззвучно выплыла призрачная фигура и наклонилась над ведьмой.

– Сколь ни старалась ты, сколь ни противилась, а все равно оказалась там, где предрекали.

Вздрогнув, Чернава заставила себя открыть глаза, с трудом перевернуться и взглянуть на две звериные фигуры и призрака. Темные зрачки ее расширились, заполняясь ужасом, оставшиеся пальцы вцепились в землю, а в груди льдом застыл хриплый крик.

* * *

После долгой и неудобной ночевки на дереве разбуженный с утра криком младенца Ярун смог преодолеть еще несколько часов пути по бурелому, но от усталости уже еле переставлял ноги. Сражаться с ломотой в теле, голодом, комарами и жарой больше не было сил, да еще и ребенка то качать, то кормить, то успокаивать приходится – Стожар ведь еще совсем несмышленыш, всего полгода недавно минуло.

Давно перевалило за полдень, когда парень набрел на крошечную деревеньку у края леса. Ближе всех стояла маленькая, слегка покосившаяся, но ладная избушка. Во дворе никого не было, но из открытого окна доносился головокружительный запах капустной похлебки. Задыхаясь от усталости, преодолевая боль в спине, Ярун прошел мимо плетня и громко постучал в дверь. Долго никто не отвечал, а затем послышались медленные шаркающие шаги и засов загремел, дверь отворилась, выпуская на улицу ароматный пар.

– Здравствуйте, хозяева добрые! Я путник, ищу ночлега и пристанища, надолго не задержусь. Попрошусь лишь погреться да немного еды, – устало протянул Ярун с надеждой в голосе.

Кто-то настороженно разглядывал путников в тонкую щелку, но лица хозяина было не разглядеть. А затем дверь и вовсе захлопнулась.

Ярун опешил: законы гостеприимства для всех нерушимы и писаны самими Богами, каждый путник ночлега да краюшки хлеба даже у самых скупых хозяев всегда допросится. Равно как и смертельные враги в гостях друг друга ни обидеть, ни убить не имеют права. А иначе как выжить обездоленным и странствующим? Ну, а что теперь поделаешь. Ярун пожал плечами, подтянул выше корзину на ремне и развернулся к лесу.

Дверь вдруг отворилась, на пороге появилась миска с едой.

– За домом поленница да курятник, там отдохни покаместь[1]. Скоро муж вернется, сам решит, как быть с тобой, – послышался тихий старушечий голос.

* * *

– Ты уж не серчай, добрый человек, что мы тебя в дом сразу не пустили да встретили неприветливо, – бодро махнул рукой седовласый хозяин дома. – В лесах здешних разбойники завелися. Так иного незнакомца обогреешь – сам утром не проснешься. Слыхали мы про таких… Доброслава, ты ему еще похлебки подлей, неча скупиться. А то худощавый, как жердь…

Крепко сбитая низенькая старушка в рабочей рубахе, грязноватом платке и заляпанном переднике засуетилась, подливая Яруну еще капустного супа. Руки у нее приятно пахли молоком и хлебом, который она размочила для маленького Стожара. Эти запахи и трепетная забота напоминали гостю о родном доме. Он хотел отказаться от второй добавки, но с набитым ртом попробуй внятно откажись.

Напротив за столом доедал щи и сам хозяин – седой, высокий и жилистый старичок Деян. Он недавно вернулся из леса с большой котомкой высотой в половину своего роста, разбудил спящего под навесом парня с ребенком в корзине, оглядел их и пустил в дом. Одежда и белая борода были перепачканы, к ним прилипли сосновые иголки, листья и пыль.

– Опять стираную рубаху надел, дня в лесу не пробыл, а весь в грязюке, – заворчала старушка, умело сворачивая из тряпочек и гороха погремушку ребенку.

– Что мне, грязным в лес ходить, перед Лешим позориться? – сурово посмотрел Деян на жену, а затем вдруг улыбнулся. – Ничего, вот увидишь язык, который я добыл, так ворчать перестанешь сразу.

– Язык? – удивился Ярун.

– Пчелы такие строят и мед в них хранят, а я его срезаю и мед выкачиваю. Бортниками нас называют.

– А как? – с интересом уставился Ярун. Его родная деревня хоть и была большой, но бортники в ней не жили – приходилось перекупать мед у соседей или ждать приезжих торговцев.

– Ишь, интересно стало? Так оставайся, обучу тебя с сынишкой ремеслу. Да и нам с бабкой по хозяйству подмога будет.

– Всю жизнь сына нашего пытался учить, да ему не по нраву с пчелками вошкаться, – вздохнула старушка и опустилась на лавку рядом, придвигая поближе свою тарелку. – Теперь тот оженился, дом содержит, корову завел. Не до нас ему, жизнью своей живет, хоть и рядышком совсем. А Деяну только за счастье ремесло кому-то передать, раз сын бортничать не захотел. Оставайся, милок. Аль ты куда-то путь-дорогу держишь?

У Яруна сердце защемило. После скитаний по лесу он понимал, что с дитем на руках так долго не прожить, но в родную деревню тоже не вернуться. Идти некуда – впереди никто не ждет, а здесь добрые люди предлагают кров, пищу и работу. Да и ребенку расти в доме явно лучше, чем в скитаниях. Только была одна загвоздка.

– Не смогу остаться. Я вам благодарен, но добротой пользоваться не стану, чтобы беду ненароком не привлечь, – Ярун угрюмо потупился и понизил голос. – Дух злой покоя не дает.

Старик со старухой переглянулись с подозрением.

– Что за дух-то?

Но Ярун только головой мотнул, не желая их пугать рассказами.

– Ежели чего, мы умеем нечисть отгонять и тебя обучить сможем. А коли подберется Кикимора какая – так мы ее скрутим в бараний рог… – задиристо махнул ложкой над головой дед, за что тут же получил от жены хлопок по руке.

– Боюсь, не всякую Кикимору легко скрутить можно, – улыбнулся Ярун, наблюдая за ними, одной рукой покачивая корзину с ребенком.

– Ну, ты оставайся, поживи, а уж там поглядим.

– Будь по-вашему, – после недолгих раздумий ответил гость. – Поглядим.

* * *

Доброслава молча обеспокоенно наблюдала за ребенком через маленькое окно: Стожар сидел в траве и, сгребая крошечными пальцами песок и камешки, кидался в двух куриц с цыплятами. Птицы встревоженно отпрыгивали, прекращая искать червей, цыплята испуганно пищали и бегали по двору, а ребенок заливисто смеялся.

– Беспокоит меня дите. Что-то не то с ним, – покачала головой старушка.

Деян весь день переливал мед из сот в дубовую кадушку, поэтому остался дома. Заглянув жене за плечо, он ворчливо проскрипел:

– Мнительная ты стала совсем, ужо в дите неразумном разбойника углядела. Ну, кидается песком…

– Метит в курей и хохочет, будто со страха их веселится.

– Ой, будет тебе! Экий малой в детстве котов по двору не гонял?

– То правда, да не вся.

Тем временем из-за дома вышел Ярун, отмывавший от липкого меда посуду, посмотрел на сына, осторожно поймал его за руку, присел рядом и начал что-то втолковывать.

– Видишь? – махнул рукой Деян. – У дитя отец есть, он за ним следит, опекает, постоянно учит. И работник из него хороший, столько по дому делает, с пчелами помогает. Скоро с собой в лес Яруна возьму, покажу, как с бортиями[2] обращаться. Так чего ты ворчишь? Чем он не по нраву пришелся?

– Нет, сам Ярун молодец, и нам подмога хорошая. Токмо сынишка у него хоть и мал, да чудной. Бывает, сидит-сидит, и вдруг на стену али за спину мне как уставится, глазенки круглые, страшные, разноцветные. И что-то бормочет непонятное, руками машет, будто видит кого-то. Обернешься – там пустота. Как со стеной разговаривает.

– Мало ли, играется, байкой сам себя занимает, – засмеялся хозяин дома.

– Да какая ж то игра, Деян? Говорю тебе, чудной он. Будто Домового видит али еще кого…

– Вот, бабка, глупостей напридумаешь и сама себя ими пугаешь! На ребенка напраслину возводить, никакого стыда у тебя нет! При парне не вздумай брякнуть…

Приоткрытая дверь скрипнула, хозяева обернулись. На пороге нерешительно топтался Ярун с сыном на руках, не желая вмешиваться и прерывать спор. Встретившись взглядом с Доброславой, он нахмурился, отвернулся и прошмыгнул вглубь избушки к печке.

Дождавшись, пока Ярун накормит сына, хозяин дома осторожно подошел к гостю:

– Парень, ты, ежели чего, на бабку мою не серчай. Она пугливая, ей разбойники и нечисть везде мерещатся, – махнул рукой Деян. – Не со зла глупости болтает…

– Она не просто болтает, я тоже замечаю все, о чем Доброслава толкует, – жестко и холодно оборвал его Ярун. – Вижу, но не знаю, что делать.

* * *

– Прочь уйди от меня, поганая нечисть! – обезумев от страха, не чувствуя боли, Чернава цеплялась за мокрую окровавленную землю остатками пальцев, отползая к корням деревьев.

За ее попытками с иронией во взгляде наблюдала призрачная женщина: черты лица резкие, словно из камня высеченные, на щеках – гнилые провалы, сквозь которые зубы острые проглядывают, глаза – черные омуты, волосы – серая пакля с проседью, распущенными космами до земли болтаются, а вместо одежды – древний полуистлевший мешок как на скелете висит. В белых костлявых пальцах женщина лениво перебирала концы двух веревок, которые тянулись к двум душам, что ни на людей, ни на зверей похожи не были – при виде хозяйки они испуганно прижались друг к другу и затихли. Ведьма-многодушница не обращала внимания на пленных существ. Она склонила набок голову и противно захихикала, подбираясь к испуганной Чернаве.

– Я-то уж давно нежить. А ты кто теперь, Яра?

Услышав свое старое имя, девушка замерла и уставилась прямо в лицо женщины.

– Я больше не Яра. Теперь осталась только Чернава, – тихо пробурчала она, подбирая с земли оторванную призраками руку и приставляя на место.

– Что ты там бормочешь? – улыбнулась ведьма-многодушница, обнажая острые зубы. В ее черных глазах вдруг мелькнули красные искорки.

– Чернава я! Не человек, а нежить, навья тварь, – сорвалась и хрипло закричала девушка. – А все твоими погаными стараниями…

– Моими стараниями? – внезапно пришла в ярость ведьма, подскочила и вскинула руку с грязными когтями в сторону девушки. Балахон ее затрепетал, взметнулся, в воздухе разлился нестерпимый запах гнили и разложения.

Неведомая сила подбросила Чернаву вверх и с размаху ударила о ближайший ствол. Гнилое дерево заскрипело, покачнулось, от корней вверх пошла трещина, и на Чернаву обрушилась толстая ветвь. Свернувшись клубком, девушка испуганно заскулила, прикрывая голову остатками рук. Ведьма-многодушница взмахнула второй рукой – и ветвь с хрустом отлетела на другой конец поляны. Резким шагом она приблизилась к Чернаве, схватила за волосы, заставила сесть и посмотреть себе в глаза.

– Пока проваливалась в Навь и по Калинову мосту сюда катилась, хозяин мира мертвых тебе наказания за проступки придумывал. За что кинжалами и иглами тебя изранило, Чернава?

– За обиды, – всхлипнула девушка. – За то, что все горести свои лелеяла, врагов прощать не научилась и каждому мстила. При жизни они в груди болели, теперь кинжалами торчат.

– А нитями тебя за что опутало?

– Чтобы помнила, как нити людских судеб рвала и портила, жизни их меняла, как заблагорассудится[3].

– А кого ты насильно к себе приворожила, хоть знала, что надолго его не удержать?

– Яру-уна, – захлебнулась слезами девушка.

– А кто тебя убил и обрек вечно в Нави гнить?

– Он, Яру-у-у-у-ун! – злобно засипела Чернава.

– Что, отомстила обидчикам? Исправила судьбу? Привязала милого, который даже смотреть в твою сторону не хотел? Долго радовалась и жила как в мечте, ведьма? Пожинаешь плоды теперь? Не моими стараниями ты очутилась здесь, дурында, а по своей воле! – многодушница отпустила волосы Чернавы, уронив ее на землю, и с презрением отступила.

– Подожди!

Ведьма разворачивалась, чтобы уйти.

– Матушка!

– Признала, – хмыкнула многодушница, подтягивая к себе двух привязанных полулюдей-полусобак.

– В прошлый раз в Нави ты меня защитила, помоги и теперь! Ты же все-все про мир мертвых знаешь. Я в долгу не останусь, проси что хочешь…

– Что мне просить у тебя, глупая? Ты – мертвая. От живой хоть какой-то толк был, но не успела доучиться ремеслу ведьмовскому. Правда, без меня ты здесь пропадешь – обиженные души разорвут на клочки и ниточки, вовек не соберешься, от боли вечно страдать будешь. Меня они боятся, я ведь собак спустить могу. Да и не только их… – настойчиво дернув за веревки, ведьма протащила по земле двух пленных существ.

– Ну, подожди! Не злись! – виновато склонив голову, промямлила Чернава, кое-как поднимаясь с земли и собирая воедино свое искалеченное тело. – Хоть ты мне и мать, а я до сих пор ничегошеньки о тебе не знаю, кроме кривотолков, и не понимаю, чему верить. Почему ты помогала мне? С чего над смертью моей язвишь? Я даже имени твоего не знаю!

– Стужей меня звать, – бросила через плечо ведьма, горделиво расправляя плечи.

– Стужей… а почему Стужей? Зимой родилась?

– Потому что холоднее сердца ты во всей Нави не сыщешь, – оскалилась и гулко засмеялась ведьма, оборачиваясь к дочери. – Моему равнодушию даже Кощей подивился. Просишь защиты – так шевелись! И дерзить мне впредь не вздумай!

Медленно переставляя призрачные ноги, пытаясь выровняться, Чернава ковыляла за матерью и ее плененными душами в Навий лес. Туман молочной пеленой затягивал их следы, а за спинами оставались сотни безмолвных бледных фигур.

* * *

– Слушай внимательно: как заметишь, что сынок ведет себя странно, рассыпь рядом соль. Она от нечистой силы – первейший защитник, – наставляла Яруна Доброслава.

– И то верно. Я без мешочка в лес не вхожу, а ежели плутаю на знакомых тропинках – рассыпаю немного соли и домой сразу путь нахожу, – одобрительно кивнул дед Деян. – Раздобыть ее дюже непросто, да и недешево, но заезжие торговцы на больших ярмарках меняются охотно на вкуснейший мед.

– Не токмо соль, Деяна еще и сам мед защищает, маленькую плошку всегда с собой носит.

– А мед чем поможет? Нежити ноги склеить? – улыбнулся Ярун.

– Ты мне тут похихикай еще, ишь, зубоскал, – погрозила ему пальцем бабка Доброслава. – Слушай внимательно: мед пчелы приносят, он светом солнечным напоен, его всякая нечистая сила не жалует и боится. А еще помогает полынь: развешивай ее по дому, сжигай, с собой носи – дым и горький запах всякую дрянь отпугивают, особенно русалок и мертвецов оживших, – при упоминании мертвецов Ярун посерьезнел, остатки ехидной улыбки в уголках его глаз растаяли, он перестал перекидывать из руки в руку мешочек с солью.

– Спасибо на добром слове, бабушка Доброслава. Да только не могу же я целыми днями рядом с сыном сидеть да посыпать его солью, полынью…

– Ясное дело. Мы завтра из дерева амулет защитный вырежем, коника[4], пусть дите оберегает. А еще ведьмы всего острого боятся: ножей, иголок, булавок железных…

– Все, бабка, не дури парню голову, нам завтра вставать рано и в лес идти. А ты здесь за дитем присмотришь, и коника ему вырежешь. День был долгий, все устали, отдохнуть пора бы, – насупился скучающий Деян.

– Опять ворчишь, дед…

– Нет, это все взаправду пригодится, – поднял голову Ярун. – Байки, которые в детстве слышал, однажды уже жизнь мне спасли.

– Эвона что! Какая же история там вышла? – с интересом прищурился Деян.

– Ты нам хоть поведай, что с тобой приключилося и от какой нежити бежишь? – поддержала мужа Доброслава.

Ярун осторожно проверил, что сын крепко спит в корзине, накрыл его теплым платком и повернулся обратно к собеседникам.

– Расскажу, так и быть. Только история эта на правду не слишком похожа, услышал от кого – сам не поверил бы.

– Не переживай, мы за свою долгую жизнь чего токмо не наслушались, да и видали всякое.

– Была у меня жена… нет, не с этого начать стоит. Жил у нас в деревне вдовец с дочерью – Ярославой[5]. Жена у него ведьмой злобной была, так что девчонку тоже никто не любил. Особенно матушка моя Ярославу ненавидела, издевалась и говорила, что кузнецова ведьма, пока жива была, дорогу ей перешла и чуть жизнь не сломала. А вот отец у девчонки – добрый человек, его не трогали, но и он дочь свою особо не защищал, уж не знаю почему. Я тоже Ярославе дерзил и отыгрывался за обиды матери, то есть не лучше других себя вел. А она, говорили, влюблена была без памяти. Не стоило ведьмину дочку обижать. Да и не надо было травить ее, может, не случилось бы тогда ничего худого, – Ярун выдохнул и налил себе из кувшина квасу, а дальше стал рассказывать медленнее, осторожно подбирая слова. – К нам тогда в деревню хворь пришла, несколько человек умерло, кузнец тоже занемог, а дочь его вдруг пропала на несколько месяцев, словно провалилась сквозь землю. Да ее и искать никто не стал, не вспоминали даже. Мне вообще дела не было – наша семья зажиточная, отгородились от всех забором, болезнь переждали, горя не ведали. Потом к свадьбе стали готовиться – я в жены собирался взять Любаву, первую умницу и красавицу. Хотели всей деревней отпраздновать, с отцом дом новый построили. И вдруг появилась эта ведьмина дочка как из ниоткуда, – Ярун молча допил квас, растягивая каждый глоток.

– А дальше-то что было? – не выдержал Деян.

– А я сам уже смутно помню. В один миг все меняться стало, будто меня по голове мешком тяжелым ударили: чувства исчезли, радость пропала, Любава раздражать начала. Все, что раньше дорого было, – чужим, далеким и ненужным стало. Во мне будто волю к жизни убили. Дальше я лишь бездумно выполнял приказы, которые в моей голове звучали голосом ведьминой дочери. Сам в ночной лес пошел и рядом с болотом веревку растянул, берег раскопал, чтобы он совсем скользким и крутым стал. Помолвку с Любавой разорвал, а новую заключил с нелюбимой. И не чувствовал ничего, когда соседи весть принесли, что в том самом болоте моя бывшая невеста через день утонула. Я больше года прожил как в тумане, чужими помыслами и волей: женился на ведьме и исполнял все, что она приказывала. Дальше уж не знаю, что произошло, видимо, чары ее ослабли: я вдруг начал сопротивляться и замечать, что от жены моей люди шарахаются и на другую сторону улицы переходят, а за спиной шепчутся, будто Ярослава всех обидчиков на тот свет сживает. И что сына она к колдовству с малолетства приучает. А еще, что мать моя давно больна. Я вдруг понял, что девчонка, которую мы всей деревней с детства дразнили, сама на себя не похожа стала… много увидел такого, чего до того заметить не мог.

– Так жена тебя задурманила и приворожила? Взаправду ведьмой оказалась? – охнула бабка Доброслава.

– Еще какой. Я выследил ее и поймал колдующей у курганов. Оборачивается ко мне: лицо чужое, страшное, голос замогильный, персты когтистые, волосы седые… показались вдруг тогда все духи людей, что она на тот свет отправила, вместе с Любавой, моей утонувшей невестой. Подсказали, как с нечистью справиться: тут я и вспомнил, что сила ведьмы – в косе, которую надо срезать, а потом слова заветные прочитать, чтобы изгнать ее в Навь, мир мертвых.

– Неужели сам убил ее? – охнула пораженно Доброслава.

– Туда ей и дорога! – поежился старик Деян.

– Сгинула она, да, – коротко кивнул Ярун, наливая себе еще квасу.

– А ты боишься, что она не навсегда пропала? – Доброслава завернулась в теплый платок, подрагивая, словно от холода, хотя в избе было натоплено.

– Не знаю, – покачал головой Ярун. – Но думается мне, что просто так нас ведьма, даже мертвая, не оставит. Уж не ее ли дух замечает Стожар?

Долго троица сидела в тишине, глядя на догорающую между пустыми тарелками свечу. Огонь потрескивал и немного чадил. Было неуютно, каждый незаметно оглядывался то на темные окна, то на корзину со спящим ребенком и прятал пробегающие по коже мурашки.

– Пожалуй, хватит с нас историй про страшилищ. Утро вечера мудренее, так что все по лавкам – спать, – наконец прервал молчание хозяин дома.

– Даже теперь после истории про жену-ведьму вы не погоните нас со двора? – исподлобья взглянул на него Ярун.

– Я от слов своих не отказываюсь. Раз решили, что здесь ваш дом, так тому и впредь быть. А с нежитью… поборемся как-нибудь, пчелок лесных на нее натравим, – зевнул старик Деян, отправляясь спать и уводя за собой жену.

Ярун еще недолго посидел в тишине за столом, а затем убрался и задул свечу. В его груди разливались тепло и тихая благодарность, что была ярче любого огня.

* * *

– Матушка моя знахаркой была, соседушек травами лечила, кости переломанные на место ставила. Добренькая была. Деревенские, чуть какая беда случится, за помощью к ней бежали, а в остальные дни лишь в спину плевали да ведьмой называли. Без отца она меня растила, тот тоже с ведьмой жить не захотел, к другой девке ушел, – в черных глазах Стужи вновь загорелись красные искры, зажглось пламя ненависти и обиды. – Уже в детстве я поняла, что людям сколько добра не делай – толку от этого не будет, и любить их не за что. А вот меня матушка холила, лелеяла и говорила, что краше меня нет во всем свете. У нее, одинокой и несчастной, других радостей в жизни не было, окромя любимой дочери. Ты там плестись успеваешь?

Две ведьмы с привязанными душами-пленницами пробирались через мертвый лес.

– А куда мы спешим? Может, передохнем хоть чуточку? – ныла Чернава, еле успевая за матерью. Стужа закатила черные глаза, остановилась и присела на поваленное дерево, зацепив за ветку своих прислуг-пленников. Чернава сползла рядом на землю и уселась у корней.

– Ты просто еще не привыкла быть мертвой: когда нет настоящего тела, то и в ногах нет усталости. Боль и тяжесть поначалу ощущаются лишь по привычке, но и это скоро пройдет.

– А они тоже боли не чувствуют? Им как будто всегда плохо… – Чернава кивнула в сторону двух привязанных душ. Полузвериные-получеловеческие морды зашевелились, существа испуганно уставились на нее, не привыкшие, что кто-то может о них вспоминать.

– Не обращай внимания, они даже не люди. Так… чернь. Прислуга.

– И как они такими стали? – с подозрением покосилась на мать Чернава.

– Боишься рядом на веревке оказаться? – хмыкнула Стужа. – Тебе уже не грозит. Эти двое мне свои души заложили еще при жизни. Один богатства легкого хотел, вторая – приворота действенного, а теперь расплачиваются за желания.

Чернава поежилась, растирая плечи холодными руками и раздумывая о том, что судьба пленников в чем-то схожа с ее собственной.

– Пока отдыхаешь, слушай дальше, раз спросила. Матушка моя бедная умерла от хвори, когда мне тринадцать годков минуло. Не смогла себя травами спасти. А имя она мне при рождении ласковое давала – Метелица, рожденная зимой. Стужей пришлось стать уже в Нави: после матушкиной смерти деревенские наш дом спалили, опасаясь хвори и ведьминого духа, а я отпор дать им не могла, колдовством еще не владела, защищать было некому. Вот и пришлось уйти на границу Яви и Нави, во владения Яги. Там я впервые встретила нежить, духов, узнала секреты колдовства…

– У Яги? Старая знакомая, мне помочь пыталась… – обрадовалась Чернава.

– Да ну ее к Кощеевым морозам. Все о смертных людишках печется, вечно кого-то спасает, надеясь, что зла и горя среди людей меньше станет, – Стужа презрительно плюнула на черную землю. – Я от ее помощи быстро отказалась, а ворожить научилась у духов древних ведьм. Ты так же весь последний год с нежитью общалась и тайны колдовства от них узнавала.

– Было такое, – дернула плечами Чернава. – А как же вы с батюшкой моим встретились?

– С кузнецом? – уголок рта Стужи криво дернулся вверх. – Обучившись, я вернулась из Нави, но в другую деревню, поселилась там на краю. Нашла жениха зажиточного из хорошей семьи, долго привораживала, а он все равно на другой женился, противной девке. А кузнец мне не по сердцу был, зато не бедный, да и на меня смотрел влюбленно – выйти замуж за Всемила было проще простого. Вот и вся история.

– А как же любовь? – расстроилась Чернава.

– Любовь? Поганое бестолковое чувство, знать о нем ничего не желаю. Мне хотелось власти, богатства, чтобы не нуждаться и не считать каждую краюшку хлеба, как в детстве. Пусть боялись даже близко подходить, зато в спину не плевали, как моей матери. Добренькой знахаркой я становиться не собиралась: днем порядочной женой прикидывалась, а ночью – ворожила, отбирая у соседей все. Богатство, здоровье, урожай, семейное счастье – я их лишала всего, что мне по нраву было и хотелось себе присвоить. В нашем доме все в достатке было, а муж оставался слепым глупцом, не замечал странностей, потому что любил меня до безумия. Особенно он обрадовался, когда ты родилась, хоть и мечтал больше о сыне. Зато у моих ног могли оказаться весь мир и власть над людскими душами. Казалось, что никто меня не остановит, захочу – да и княгиней сделаюсь. Но эти дурни деревенские сговорились и поймали меня на капище за обрядом и забили камнями насмерть. Ничего, я напоследок двоих с собой в Навь утянула. Видела бы ты их перекошенные лица с выпученными глазами, когда двое людишек вдруг зверями лысыми обратились да провалились с воем под землю. До сих пор, небось, вспоминают… – мерзко захохотала Стужа.

Существа испуганно прижались друг к другу и заскулили. Чернава смотрела на них со смесью жалости и отвращения, незаметно отодвигаясь подальше.

– Что, дочь, не по нраву слуги мои? Уж какие есть. Хотела больше знать про меня – теперь знаешь.

– Я все детство верила, что люди лгут, а моя мать – не злобная ведьма. А я – тем более… Отец тебя взаправду любил, раз от меня всю жизнь истину скрывал и говорил, что злые языки попусту болтают, – голос Чернавы дрогнул и зазвучал высоко, пронзительно, слезливо.

– И что теперь, правда глаза колет? От твоих слез толку нет, в Нави и без того сыро. Лучше уж меня внимательно слушай, ежели хочешь выбраться отсюда.

– А есть способ? – перебирая в пальцах рваную ткань рукава, Чернава до боли закусила губу и подняла глаза на мать.

– Да так, поверье есть одно народное, – Стужа наклонилась вперед и заговорила тихо, с легким трепетом в скрипучем голосе. – Гласит оно, что ежели у ведьмы родится ведьма, а у той – снова ведьма, то последняя в мир приведет колдуна сильнейшего. У всех живых людей темная часть души обитает в Нави, а у черных ворожеев она с ними с самого рождения, потому такие колдовством живут и дышат и Навь и нежить всякую видеть могут. По грани жизни и смерти они с рождения ходят, словно в царстве Яги вечно живут. Коли этакий колдун в полную силу войдет, то он тебе хоть реки вспять повернуть сможет, хоть кровью их оборотить. По его воле мертвые из могил восстать могут и живыми править. Людям он принесет лишь страдания, но нам – мертвым – такой колдун путь в мир живых легко откроет. Ажно[6] отправляемся мы к самой границе Нави, где я буду учить тебя всему: как смертным во снах являться, как нечисть своей воле подчинять, как врагов с ума сводить. А когда настанет время – обратимся за помощью к хозяину здешних земель, чтобы он помог к колдуну подобраться…

– Хорошо, пусть будет по-твоему. Пойдем, куда скажешь, сделаю, что захочешь. Мне терять нечего, хуже уже не сделается. Только где ты колдуна такого сыщешь и нас из мира мертвых вытащить заставишь?

– Не догадалась? – удивилась Стужа. – Время уже настало, осталось дождаться, когда чародей силу наберет. Видимо, плохо ты меня слушала, раз не поняла, кто он.

– И кто же?

– Твой сын.

* * *

Дерево опасно скрипело, веревка резала руки, а крошечные самодельные ступени-выемки в стволе казались скользкими и неустойчивыми. Весь обмотанный грубой тканью до самых глаз Ярун цеплялся за край дупла, пытаясь удержать в руках нож и глиняную плошку, из которой еще вился легкий пахучий дымок. По стволу стучала болтающаяся на веревке деревянная крышка, вырезанная из куска дерева и обычно скрывающая пчелиное жилище от посторонних глаз. Пчелы сонно и недовольно жужжали, выбираясь из своего жилища и прячась от дыма.

– Ай! – Одна, самая упрямая, все же ужалила палец через варежку. Бесценные, вырезаемые с таким долгим трудом соты выскользнули из липких рук и упали в траву.

– Ты сам тоже крепче держись за веревку и спускайся! – старик Деян двигался не по годам проворно, отыскивая у корней разлетевшиеся на куски соты и перекладывая их в котомку.

– Испортил только мед, – гремя ножом и глиняной плошкой, с ворчанием слез с дерева Ярун.

– С кем не бывает? Пошли отсюда быстрее, покаместь пчелки не проснулись. А мед в отдельной кадке перегоним, сделаем из него хмельной с травами. Нам токмо на руку, что соты в траву рухнули, – Деян отдал Яруну котомку с добычей.

– Ученик из меня – никудышный, то нож теряется, то соты падают. Пчел находить не научился, из лозы защиту для лица плести – тоже, – сетовал Ярун, разматывая ткань на голове и удаляясь быстрым шагом от дерева.

– А дупло-то крышкой закрыл?

– И крышку тоже забыл, – развернулся на ходу Ярун, раздраженно кидая свою ношу на землю.

– Ишь, развоевался. А ты как хотел? Чтобы пчелы тебе сами мед домой носили и по крынкам разливали? Бортничество – ремесло трудоемкое, пуд соли съесть приходится, пока его изучишь. Так что ленивым да строптивым оно не поддается. Это тебе не коровам хвосты крутить! Наберись терпения – все со временем придет. Завтра в лес без меня пойдешь, поглядим, что успел усвоить.

Ярун с сыном уже три месяца жили у добрых стариков: пока маленький Стожар оставался под присмотром хозяюшки Доброславы, Деян обучал помощника добывать мед.

Днем они проверяли лесные «владения»: обходили деревья с деревянными метками, в которых на высоте в несколько аршин виднелись выдолбленные в стволах крышки, закрывающие пчелиные домики. Иногда они находили дупла с дикими пчелами и добывали немного меда оттуда, а часть всегда оставляли насекомым на еду.

Лес шумел, радуя буйством зелени и яркостью летних ягод, среди листвы все чаще попадались первые ярко-желтые листья – стоял месяц зарев[7]. Сбор меда подходил к концу, и бортники проверяли, во всех ли пчелиных домиках хватает пропитания, чтобы пережить долгую осень, холодную зиму и дождливую весну.

Так за разговорами и заботами пролетали дни, а вечером семья собиралась в маленьком доме.

– Ну что, удачно сходили? – бабушка Доброслава загоняла кур со двора в курятник, когда бортники вернулись из леса.

– А то. Меда с воском на зиму хватит, и на торговлю останется.

За ними из последнего улья увязалась одна из пчел. Разгневанно летая кругами, она приземлилась прямо на детскую макушку. Маленький Стожар закрутил головой и замахал руками, прогоняя насекомое. Волосы его на ярком солнце за пару месяцев выгорели, потеряв рыжину, зато левый глаз почему-то с каждым днем становился темнее, словно наливаясь непроглядной ночной тьмой.

– Не стоит так делать, а то пчеле навредишь, и кто же нам тогда мед делать будет? – Ярун перехватил в воздухе детскую ручку и осторожно пересадил пчелу с макушки на свою ладонь. – Гляди: ежели не пугать ее, то она не укусит, – пчела, словно подтверждая его слова, расправила крылья и взлетела.

– У? – залепетал Стожар, показывая ей вслед пальцем.

– Сама улетит, верно, – потрепал Ярун сына по голове и повернулся к хозяйке, запирающей кур. – Как он себя вел?

– Да все хорошо, вон, смотри, как резво в дом пополз. Чего ни скажу – слушается, помогает, миски грязные в воду макает. Токмо спать днем не уложишь – все боится.

– Чего? – нахмурился Ярун.

– Да сны его беспокоят. Просыпается часто, плачет, руками машет. Лепечет что-то про бабку, то ли про няньку – не разобрать. И воды в ведре боится, почему – неведомо, – развела руками старушка.

– Амулеты и полынь с солью не помогают?

– Помогают, на амулет он отвлекается и играет, аки с погремушкой. А потом сызнова чего-то пугается и кричит.

Ярун задумчиво сорвал травинку и покрутил в пальцах. Ему в последние дни тоже кошмары спать не давали: во сне слышался плеск воды, и сквозь этот шум пробивался холодный пугающий голос и тихо его – Яруна – к себе зазывал.

Вечером семейство собиралось за столом: в печурке[8] сушились грибы и ягоды, по избушке разливался уютный запах, а бабушка Доброслава под треск поленьев рассказывала байки и поверья о ведьмах, духах и обрядах, которыми люди защищались от нечистой силы. При свете свечи тени казались вытянутыми, пугающе колебались за спиной у сказительницы, а лицо ее приобретало загадочное, отчужденное выражение. Впечатление усиливал крупный неказистый нос, похожий на плоскую репку. Здесь, в кругу добрых людей, Яруну и Стожару все же было спокойно, а страшные россказни оставались лишь вымыслом, беззубым и неопасным.

Сегодня после ужина Стожар забрался к отцу на колени и уснул, уткнувшись носом в пропахшую медом и воском рубаху. Доброслава, напевая себе под нос старинную колыбельную, перевязала на голове покрепче съехавший от забот платок и стала собирать со стола. Мозолистыми руками она ловко перемывала в лохани грязную посуду и отправляла в печь горшок с замоченной кашей – к утру в тепле дойдет и станет сытным завтраком.

Тихо, чтобы не разбудить дитя, Ярун раскачивался на лавке и смотрел сквозь бычий пузырь окна на неприветливую лесную тьму. Сегодня никакие байки не могли его отвлечь от мрачных мыслей и прогнать тревогу.

– Чего ты скис опять? Бабка моя россказнями застращала? – присел рядом и шепотом заговорил Деян.

– Беспокоит меня, что Стожар пугается и спит плохо. А намедни он за печкой Домового искал.

– Прям так сам и сказал про Домового? – улыбнулся старичок.

– Ну, показал, что кто-то ему видится. И глаз один темнеет, а второй – светлым остается. Не нравится мне все это. Как бы он по стопам матери-ведьмы не пошел…

– Ты бы на дите напраслину не возводил. Определил зазря сразу в чародеи. Пойми: он еще кроха совсем, податливый, что твой воск, и окромя отца у Стожара нет другой защиты и опоры. Что ты из него сейчас вылепишь – то и выйдет.

– А ежели не справлюсь? Как я из сына достойного человека смогу вырастить?

– Как-как… примером своим да терпением. Тебе вечно хочется, чтобы все сразу получалось, да токмо самое ценное большим трудом добывается. Здесь так же – сыну дорогу укажи и веди по ней, в обход колдунств всяких. А суеверия, вон, бабке моей оставь.

– Вот уж спасибо на добром слове, – недоверчиво хмыкнул Ярун.

– Всякое сердце теплом и заботой отогревается, всякое зло можно любовью победить.

– Не всякое. Жене моей, ведьме, не помогло бы – слишком людей ненавидела.

– А ты пытался, раз так уверен в том?

Ярун дернул вопросительно плечами и ничего не ответил. Деян посмотрел на него с лукавым прищуром, кряхтя, поднялся с лавки и полез спать на теплую печь, стоящую в самом сердце маленького бревенчатого дома.

А Яруна слова старика задели, заставили задуматься: к Ярославе он добр никогда не был, по наущению матери с детства над ней потешался, и даже когда вырос – человека в ней так и не увидел. А потом все стало еще сложнее – невозможно искренне любить ту, что насильно к себе приворотом привязывает. Но чего Ярун точно никогда не делал – так это не пытался разглядеть в девчонке, которую не любила вся деревня, хоть что-то хорошее и уж тем более не старался с ней договариваться. От собственного сына он так же отворачиваться не мог: как бы ни пугали странности в поведении Стожара, но вся ответственность за дитя и то, каким он вырастет, ложилась на плечи Яруна. «Что, ежели прав дед? Могут ли забота и любовь от тьмы хоть кого-то защитить?» Обдумывая услышанное, он не заметил, как заклевал носом и уснул, облокотившись на стол. Во сне его вновь подзывал до жути знакомый шепот.

* * *

Шли дни, Ярун все лучше осваивал секреты ремесла: стал понимать, как с пчелами обращаться, чтобы ни им, ни себе не навредить; как мед сохранять и переливать; как перегонять его, превращая в целебные снадобья, напитки и лакомства; как отделять воск.

Так еще три месяца пробежали, минули красное лето да золотая осень, землю сковало заморозками. Зима прохладой задышала в спину, наступил месяц груден[9].

День начался привычно: после сытного завтрака мужчины отправились за валежником в лес, а заодно проверить, все ли благополучно с пчелиными жилищами, не разрушены ли они ворами и хищниками. Бабушка Доброслава хлопотала по дому: замешивала тесто, развешивала во дворе чистые рубахи и кормила кур. Там, где мелькали ее клетчатая юбка-понева[10] и простой белый платок, тут же появлялись порядок и уют: они приходили вместе с запахами печеного хлеба, кислых яблок и сушеных лекарственных трав.

Маленький Стожар сидел на бревенчатом полу и играл с коником-амулетом. Доброслава поставила на скамью большую лохань с водой для мытья тарелок, потрепала мальчонку по голове и вышла во двор, осторожно прикрыв за собой дверь, чтобы мошкара не налетела.

– Стожар! – вдруг тихо пропел женский голос.

Насторожившись, мальчик уронил игрушку на пол и оглянулся по сторонам, не понимая, кто его зовет.

– Стожар! – повторно окликнул тихий голос.

Ребенок заметил, откуда его зовут, подполз к скамье и ухватился за ее край пухлыми пальцами, неуклюже поднимаясь. Вода в лохани рябила и дрожала, не останавливаясь, даже когда Стожар перестал раскачивать лавку.

– Подойди ближе… – зашептал голос, по водяной глади пробежала небольшая волна. Любопытный малыш потянул за край лохани, чтобы лучше разглядеть волну – посудина перевернулась, холодная вода расплескалась по полу.

Стожар испуганно пискнул и уселся рядом с лавкой прямо в лужу. Вода вокруг него чернела, поднималась темно-серыми пузырями, которые с треском лопались. В воздухе разлился запах сырости и болотной гнили, забивая нос, сметая на своем пути привычные ароматы дома и стряпни. Обтекая вокруг дитя, черные капли воды собирались в ручейки и поднимались в воздух, зависая все выше и образуя бугристую фигуру. Испугавшись, Стожар забился под лавку и заревел во весь голос.

– Не бойся меня, сыночек, я тебя не обижу… – шипел голос, в движущихся ручейках гнилой воды все больше угадывались женские черты: растрепанные волосы, длинные, как у лягушки, когтистые пальцы тянулись к ребенку, становясь все отчетливее. – Пойдем со мной, мама заберет тебя и будет оберегать.

Но Стожар смотрел только на черные пальцы, которые тянулись к нему из воды, и, захлебываясь от страха, ревел еще громче. Расплывчатые черты лица черной девушки вдруг стали заметнее, резче, злее. Воды становилось все больше, она заполняла дом, разливалась ручьями от темной фигуры, расползаясь по полу, поднималась, вопреки всему, по стенам к деревянному потолку.

– Стожар, ты чего кричишь? – Дверь распахнулась, и на пороге наконец появилась Доброслава. – Ох ты ж, чур меня!

Хозяйку дома затрясло: между ней и ребенком прямо из воды вырастала, обретая новые черты, пугающая фигура ведьмы. Она обернулась и подняла голову, волосы открыли лицо: мрачное, бледно-серое, с черными водяными провалами вместо глаз. Из носа и рта полились потоки черной болотной воды, когда она оскалилась в улыбке и закричала сразу несколькими голосами:

– Мое! Все равно заберу!

Ноги у старушки от ужаса подкосились, она упала прямо на порог. Сюда еще не успела добраться вода, и в полутьме Доброслава вдруг нащупала рукой на полу крошечные и островатые песчинки. Соль! Суеверная и боязливая старушка несколько лет рассыпала эту защиту от нечисти по всем углам дома, под окнами и дверью, хоть Деян и ворчал, что жаль дорогое переводить.

Ведьма тем временем отвернулась и вновь потянулась к Стожару, подбираясь все ближе. Она больше не напоминала бесформенную кучу, но все еще раскачивалась, переливаясь: все тело собиралось из потоков полупрозрачной грязной воды, которая угрожающе колыхалась в воздухе.

– Иди-и-и со мной, дитя…

– Изыди отсюда, змеюка подколодная! – горсточка соли, в спешке собранная с пола Доброславой, угодила ведьме в голову и рассыпалась. Теряя очертания, с диким злобным криком та начала расплываться и бессильно хрипеть, превращаясь в бугристую массу.

Дрожа от страха, подобрав подол, старушка неожиданно проворно проскакала к столу и схватила истошно орущего Стожара, уволакивая его как можно дальше от бурлящей массы под ногами. Воды становилось все меньше, она вновь начала собираться в лужу в центре избы.

– Ты мне за это запла-а-а-ати-и-ишь! Все запла-а-а-атите! – завыл по всему дому гнусавый голос, а из печки вдруг потянуло запахом гари и серным дымом.

Перехватив ребенка покрепче одной рукой, а во второй зажав мешочек соли, взятый со стола, Доброслава, не оборачиваясь, выбежала из дома, захлопнула дверь и тонкой полоской рассыпала перед ней соль. В доме вдруг что-то затрещало. А потом раздался взрыв.

* * *

– Ой, горе, горе-то какое! – вся перемазанная в пыли и саже старушка сидела на коленях перед остатками сгоревшей избы и причитала.

Знакомый двор превратился в горелые руины: крыша рухнула и погребла под собой все вещи и маленький курятник – то, что семья наживала годами кропотливого труда. Рядом бродили любопытные деревенские зеваки, помогавшие тушить пожар, кто-то раскапывал обгоревшие доски в поиске ценных вещей.

– Беда, да… – ошарашенно оглядывался и почесывал затылок Деян: они с Яруном еще в лесу заметили черный дым и поспешили обратно.

– Слава богам, все живы и целы. Хоть не стряслось еще большей беды… – Ярун смотрел на остатки дома, как загнанный зверь. Ему до боли вцеплялся в плечи сидящий на руках маленький Стожар, который до сих пор продолжал тихо плакать.

– А ты помолчал бы! – вдруг обернулась к Яруну разгневанная старушка, утирая порванным рукавом слезы.

– Доброслава, не надо, – попытался осадить ее муж.

– Еще как надо! Говорила тебе – проклятое дите! Проклятое! Все с ним не так!

– Неправда! – крепко прижал к себе сына Ярун, закрывая его полой запашного тулупа. – Он не виноват в кознях матери! И не выбирал себе такую участь!

– Виноват, не виноват – какая разница? За ним зло по пятам ходит, али сам он его подзывает!

– Прекрати околесицу городить, старая! – вступился за ученика Деян.

– Да посмотри ты на него! Надо было гнать их со двора взашей, покаместь беду не привели…

Вокруг уже начали собираться любопытные: некоторые в открытую показывали на Яруна пальцем, другие шептались за спиной.

– Хватит! – грозно рявкнул старик.

Доброслава посмотрела на него раздраженно. В глазах стояли слезы, но она хмыкнула и поднялась с земли, надеясь отыскать во дворе среди обгоревших досок хоть что-то ценное.

– Ярун! – Деян заметил, как парень с ребенком на руках тихо отступает спиной к лесу. – Ты бабку мою не слушай, она со страху такую околесицу иногда городит, что сама апосля не верит. Успокоиться – жалеть будет.

– Да права она, Деян, – дрожащим голосом ответил Ярун. К горлу у него подкатывал комок от обиды, но во взгляде горела решительность. – Уходить нам надо, пока еще большей беды вам не принесли.

– Куда ты собрался? В лес, на ночь глядя, с малым ребенком? Головушкой ушибся, что ли?

– Не видать нам покоя, пока ведьма в спину дышит, – упрямо мотнул головой Ярун, поджав губы в тонкую нить.

– Сейчас соберемся и к сыну в дом попросимся на житье – он не откажет. В тесноте, да не в обиде, как-нибудь уместимся. Так что горячку не пори, успокаивайся и оставайся.

– Нет.

– Да что ж такое…

– Они с нами никуда не пойдут, – отрезала подошедшая Доброслава. Она скрестила руки на груди, насупила брови, а взгляд зажегся недобрым огнем.

– Жена, не встревай.

– Не пойдут, и все тут! Не хватало еще в дом к сыну такую напасть притащить! – топнула старушка и с неприязнью отошла подальше от Яруна.

Повисло тягостное молчание. Деян не выдержал первым.

– Ты не обижайся… и на бабку мою не злись… сам видишь, дело такое…

– Я все понимаю и не останусь, – кивнул Ярун.

– Ну ты хоть… вспоминай нас иногда. И прости, ежели обидели чем.

– Да какие обиды? Вы нас спасли, обогрели, научили…

– Эх, тебе годами еще ремесло осваивать и осваивать. Ты бортничество-то не забрасывай – азы изучил, дальше сам можешь мед добывать. В котомке, с которой ты сегодня бродил, еще с лета лежат крынка меда, плошка для окуривания и нож с веревкой – на первое время хватит. Забирай все с собой.

– Спасибо, – шмыгнул носом Ярун и порывисто одной рукой обнял старика. Стожар высунулся из тулупа, как котенок, и тоже уткнулся носом в седую бороду.

– Да ну, брось сырость разводить. В пути остерегайтесь! Все, хватит, коль решил идти – уходи, не прощаясь, – растроганный Деян осторожно выпутался и отвернулся, чтобы не видеть удаляющиеся спины. Он присел на пень и сгорбился, будто сразу состарившись еще сильнее. Доброслава, успевшая немного остыть, подошла к мужу и со вздохом положила руку ему на плечо.

– Скучать, небось, будешь, старый?

– И ты будешь.

– Буду, – незаметно вытерла непрошеную слезу старушка.

– Дети они еще совсем, оба. Что их дальше на пути ждет…

* * *

– Ты что творишь, блаженная? – рука Стужи взметнулась к серому небу Нави, неведомая сила подхватила Чернаву, подкинула и ударила о землю.

– За что? – корчась от боли и ужаса, взвыла ведьма, цепляясь за влажную болотистую почву.

– Я тебе наказала делать лишь то, что скажу: учиться колдовству и копить силы. Не тратить их, только во снах живым являться. И что ты натворила?

– Я просто хотела забрать сына. Ты же сама говорила, что он нужен, чтобы нас освободить, – заскулила Чернава, хватаясь за подол изношенного материнского балахона.

– Живым! И вошедшим в полную силу колдуном, а не мертвым младенцем.

– Нет-нет, не мертвым, я бы не причинила ему вреда…

– Какая же ты глупая, – Стужа с презрением и отвращением оттолкнула дочь ногой. – Слабый младенец не пережил бы перехода в Навь через реку Смородину! Плакали б тогда все наши надежды.

– И что нам делать?

– Ждать. Следить. Затаиться и набираться сил, как тебе и было сказано.

– Но я скучаю по сыну, дому и батюшке, – захныкала Чернава.

Стужа раздраженно махнула рукой, и скулящую ведьму отбросило к деревьям.

– Пора уяснить: ты – мертвая! Больше не можешь делать что хочется. А ежели не наберешься сил, не станешь слушаться, то и я от тебя избавлюсь – слабая неумеха никому даром не нужна.

– Не бросай меня, у меня же больше вообще никого не осталось…

– А мне опостылело прозябать в этой дыре среди теней и глупцов, – Стужа, не обращая внимания на мольбы дочери, злобно тряхнула в руке связанными веревками – две плененные души-прислужницы в ужасе кинулись прятаться за ближайшее дерево. – Я уже давно отомстила бы всем врагам, разбогатела, захватила власть, чтобы мне поперек никто и пикнуть не смел! Но только моих сил на обряд не хватит, понадобятся еще ведьма и темный колдун, чтобы вернуться в мир живых.

– Значит, ты меня спасла от душ только ради обряда?

– А для чего ты мне еще? Ежели не хочешь быть разорванной на куски – делай, что сказано, и тогда сын к тебе сам придет, когда наступит время.

– Да он боится меня теперь хуже самой смерти! – раздосадованно поморщилась Чернава, но тут же прикусила язык, чтобы не напоминать о своей оплошности и не вызвать еще больше гнева многодушницы.

– Есть вещи похуже смерти, – коварно улыбнулась Стужа, ее бледные зубы просвечивали сквозь истлевшие провалы в щеках. – Ты сама это увидишь позже. Оставь пока мальчишку в покое, и тогда я научу, как отомстить твоему возлюбленному мужу.

* * *

Долго ли, коротко ли Ярун брел через незнакомый лес. Тяжелая корзина с маленьким сыном и инструментами бортника болезненно оттягивала плечо, но дарила надежду: осталось найти пристанище, а зарабатывать на жизнь можно будет ремеслом.

Лес в грудене был холодным и неприветливым: голые стволы да полысевшие ветви с остатками скорченных коричневых листьев. Чем дальше – тем дремучее и темнее заросли, знакомые отчетливые тропинки давно остались позади, утонули в хрустящей листве, приходилось искать дорогу наугад. Ярун радовался, что успел неплохо утеплиться – днем со стариком Деяном он бродил в тулупе с подкладом, а маленького Стожара бабка Доброслава завернула в теплый колючий плащ, чтобы на улице не мерз. Только на землю уже опустились ночные потемки, а с ними морозный холод – изо рта вылетали облачка пара, листва скрипела от каждого шага, схваченная первым инеем. Ноги в тонких кожаных простеньких поршнях[11] начинали промерзать, между деревьями из-за сумерек стало невозможно ничего разглядеть, но лес все не заканчивался. Пора было останавливаться на ночлег.

Неожиданно споткнувшись обо что-то, Ярун почувствовал жгучую боль в ноге и полетел вперед. Он цеплялся за лямку корзины, но сын все равно вылетел из нее на землю и покатился с громким плачем.

– И кто же у нас здесь? – раздались окрик и гогот.

– Попался, голубчик, – рявкнул голос за спиной.

Ярун обернулся и резко сел, но тут же услышал над лицом предупреждающий щелчок хлыста – таким же в его родной деревне гоняли коров и лошадей. Из-за деревьев выступили трое парней – крепких, высоких, с угрожающими дубинками, в темноте сверкнула сталь кинжалов, у одного в руках Ярун заметил хлыст. Теперь, когда не было нужды скрываться, они улюлюкали, пинком переворачивая корзину бортника: на землю выпала глиняная плошка и тряпки. Скрипя зубами от досады, путаясь в веревке, обернувшейся вокруг ноги, Ярун попытался доползти по грязи к сыну, чтобы успокоить, пока разбойники перерывали скудные пожитки.

– А ну-ка, стой! – Один из парней подскочил к Яруну прыжком, приподнял его за ворот над землей и встряхнул, как соломенную куклу. – Где кошель? Деньги? На продажу что тащил?

– Ничего, и денег у нас нет… – растерявшись, забормотал Ярун, пытаясь вырваться. – Погорельцы мы, пристанища ищем.

– Погорелец, да с такой корзиной со всяким скарбом[12]? А я тогда князь Новиградский[13]! – мерзко заржал парень, копающийся в поисках хотя бы монетки.

– В корзине – инструмент рабочий, для бортничества, без него не прожить. Денег – ни копейки, взять с нас нечего…

– Тут правда лишь хлам, ножичек забрать можно, разве что, – плюнул второй парень, оборачиваясь к двум другим разбойникам.

– Так и я о том. Незачем нас в плену удерживать, отпустите подобру…

– Еще чего! Ты же опосля про нас в деревнях раструбишь. Лучше мертвецов никто тайны не хранит. Тем более малой энтот надоел верещать… – сморщился первый разбойник, все еще крепко удерживая пленника за ворот. У Яруна внутри все сжалось, по спине побежали мурашки – про жестокость и отсутствие чести у разбойников он слышал не раз, тем более Доброслава рассказывала про окружающие леса много печальных историй.

– Правда! Давайте порешим их – и дело с концом. Чего с бесполезными вошкаться… – согласился второй. В этот момент Ярун рванулся, пытаясь освободиться, но тут же получил по уху дубинкой, в глазах все поплыло от боли.

– Совсем ошалели, полоумные? Вам что, непонятно сказано? Любая добыча принадлежит главарю, он пусть и решает, – не обращая внимания на попытки пленника сбежать, напустился на соратников третий разбойник – самый молчаливый, который до того спокойно наблюдал за возней, скрестив руки на груди.

– Гойник, да о чем тут думать, не добыча, а смех один… – начали оправдываться разбойники.

– Это не вашего куцего ума дело! Поднимайте все с земли вместе с дитем и несите к главарю, – разбойник, названный Гойником, вскинул подбородок с острой бородкой и властно развернулся, скрывшись за деревьями. Двое оставшихся переглянулись, недовольно засопели, но спорить не стали: собрали вещи, взвалили на себя корзину с ребенком, оглушенного, слабо соображающего Яруна – и потащили в ночную тьму.

* * *

– Со странными пожитками, без денег, но погорельцы. – Главарь разбойников с прищуром косился на связанного пленника, лениво пережевывая кусок вяленного мяса. На нем был дорогой, вычурно-яркий кафтан, явно с чужого плеча, надетый поверх грязноватой льняной рубахи и штопанных штанов. В короткую бороду были вплетены драгоценные бусины, а на ногах болтались кожаные сапоги с узорной вышивкой – тоже награбленные.

Ярун щурился и отворачивался от горящего рядом с главарем костра – после удара по голове глаза слезились и все расплывалось. Разбойники, которые его приволокли, оставили главарю для допроса и разбрелись по поляне, переговариваясь в темноте с другими соратниками. В паре шагов от костра лежала перевернутая корзина, а на поленьях сидел притихший Стожар, его заплаканные разноцветные глаза блестели в темноте. В стороне раздавалось беспокойное лошадиное ржание.

– Все в корзине – ремесленное, я бортник. Вам могу чем-то пригодиться: мед добывать, медовуху гнать, сбитень делать. Разную работу делать сумею, только не причиняйте вреда малому, пожалуйста, – Ярун старался разговаривать с главарем спокойно и терпеливо, чтобы не разозлить, а сам медленно осматривался, привыкая к полутьме. Разбойники устроились удачно: разбили логово в овраге под горой, замаскировались ветвями – издалека горящий костер даже в ночном лесу не разглядишь и разговоров не услышишь, пока совсем близко не подойдешь. Из такой ямы незаметно не сбежать – поймают сразу.

– Медовуха – дело неплохое, – сказал главарь. – Да не всегда она бывает хороша – куда ни плюнь, то приторная, то разбавленная. Ты умеешь вкусную делать? Чем докажешь?

Ярун тут же язык прикусил – за прошедшие месяцы он только помогал старику Деяну перерабатывать мед, но сам в тонкостях приготовления напитка разобраться не успел.

– Да и потом, я пьяниц не потерплю – немного хмельного меда хранить полезно, но держать бортника, чтобы он людей моих спаивал, мне ни к чему.

– Ну, медом и лечиться можно… – нерешительно заспорил Ярун.

– Что мы, меда не своруем, что ли, если понадобится? – тихо засмеялся главарь, глаза его превратились в недобрые узкие щелочки. – Да и не нравишься ты мне, бортник. Кто в своем уме ночью потащился бы в лес, да еще с дитем? Погорелец тем более стал бы крова просить в деревне.

Ярун молча взвешивал: удача от него отвернулась, выпутаться из ловушки просто не выйдет, незаметно сбежать – тоже. Он надеялся договориться с главарем, но тот чуял неладное и пленнику не верил. Уговорами и унижениями делу не поможешь – их разбойники слышат каждый день и еще быстрее голову срубят. Понимая, что смысла лебезить нет, Ярун вскинул подбородок и хмуро посмотрел собеседнику в глаза.

– Вы, разбойники, вечно от чего-то бежите и скрываетесь. У каждого – свои тайны. У меня такого добра тоже хватает, поэтому и ищу новой жизни.

– Хм… – главарь настороженно поднял одну бровь.

В этот момент сбоку снова послышались лошадиное ржание, звуки хлыста и громкая брань. Ярун обернулся и пригляделся: двое разбойников кнутами пытались усмирить привязанного к дереву коня, который лягался, ржал и вставал на дыбы. Разбойники старались запугать и вымотать животное, но звук рассекающего воздух хлыста и крики только еще больше пугали и злили его: конь яростно хрипел с пеной у рта и крутил головой, пытаясь уследить за раздражающим хлыстом.

– Гляжу, конь у вас необъезженный, – криво улыбнулся пленник, наблюдая, как мощный зверь одним ударом копыта сбивает с ног разбойника, зубами выхватывая у него из руки кнут. Второй разбойник, упавший еще раньше, в ужасе отполз к остальным лошадям, рискуя получить от них удар по спине.

«Видать, среди лошадей эти молодцы не росли, обращаться с ними не особо умеют», – мелькнуло в голове у Яруна.

– Новенький, ретивый слишком, третий день к себе никого не подпускает. Он хоть и ценный, но одному из моих людей успел хребет переломать. Будет дальше лягаться – голову снесем, – раздосадованно сквозь зубы бросил главарь.

– Меня подпустит, – твердо заявил Ярун.

– Что, и пчел, и лошадей заклинать умеешь? – расхохотался главарь. – Раз ты так в себе уверен, прикажу выдать хлыст и посмотрю, как эта зверюга тебя растопчет.

– Не нужен хлыст. Найдите гребень и морковь или яблоко. И руки развяжите, – спокойно ответил Ярун.

Вороной конь был высоким, с мощными ногами и блестящей шерстью, мокрой от пота. Зажав в одной руке гребень, который разбойники нашли среди награбленной добычи, а в другой – желтоватую морковь, Ярун осторожно подкрадывался к животному, удивляясь, что головорезы вообще смогли привести коня в свое логово и надеть на него узду с поводом. Разбойники наблюдали издалека, столпившись у костра, и посмеивались парню в спину: и более крепкие молодцы не могли справиться с конем, а что сделает этот тощий и длинный рыжий бортник против взбесившегося зверя?

Подобравшись совсем близко, Ярун приблизился сбоку к лошади, чтобы его было видно, и успокаивающе заговорил. Сначала разозленный конь сопротивлялся, мотал головой, ржал и вставал на дыбы – разбойники улюлюкали и готовились собирать самоуверенного парня по частям. Но зверь постепенно успокоился, прислушался к тихой речи и позволил расчесать себе гриву: Ярун терпеливо приучал его к своему голосу и рукам, чтобы конь начал ему доверять и перестал бояться. Каждое движение было выверенным и привычным – отец всегда держал лошадей, парень научился успокаивать и объезжать их еще с малых лет. А позже со своими друзьями часто развлекался тем, что угонял из соседних деревень коров и коней, чтобы через пару дней вернуть – добыча ему была не нужна, а вот наблюдать за ужасом и гневом хозяев было забавно.

Рядом с конем Ярун провел больше часа. Грабители, которым издали ничего не было видно, заскучали и сели травить байки у костра. Каково же было их удивление, когда из ночной темноты к главарю верхом подъехал сам Ярун: он спокойно держался без седла на спине лошади, которая еще недавно наводила ужас на разбойников и заставляла разбегаться самых отчаянных безумцев и смельчаков. Ярун ловко спрыгнул на землю и осторожно перекинул повод главарю – конь стоял спокойно и не сопротивлялся, доедая морковь, в его больших карих глазах отражалось бойкое пламя костра.

– Больше брыкаться не будет, ежели не пугать.

Главарь встал с земли, во все глаза рассматривая то коня, то пленника, нерешительно потянул на себя повод. Конь недовольно всхрапнул, попятился, но Ярун спокойно хлопнул его ладонью по боку, прошептал что-то успокаивающее, и тот больше не сопротивлялся. С опаской поглядывая на повод в своей руке и опустившего голову зверя, главарь покосился на пленника.

– Звать-то тебя как?

– Ярун.

– А коней объезжать где научился?

– В родной деревне, – пожал плечами пленник.

– Что ж, коли хотел пользу приносить – можешь остаться, нам такие ловкачи нужны.

Ярун заметил, как у главаря поменялся голос, и обернулся – лица разбойников тоже явно смягчились. Он понял, что поступил верно – удивил и заставил грабителей себя уважать, поэтому теперь они смотрели на него как на равного.

– А самого-то тебя звать как?

– Аспидом, – горделиво ответил главарь. – Ну так что? Конокрадством готов промышлять?

– Благодарю за предложение твое. Не серчай уж, Аспид, но я не останусь. Договориться с вами готов, мед или сбитень приносить могу, товары нужные в деревнях добывать, но жить здесь не останусь.

Вокруг костра поднялся ропот – разбойники тихо переговаривались, качали головами и, не отрываясь, следили за реакцией главаря. Тот скорчился, раскусил, словно клюкву кислую.

– Что, претит тебе наша доля? Небось, скажешь, что лишь честным трудом хочешь жить?

– Не в том дело, – Ярун оглянулся на разбойников и поежился: за ним внимательно следили с десяток вооруженных человек в поношенных одеждах. – Просто беда за мною ходит. Перешел дорогу ведьме, хотя не следовало, теперь отдуваюсь.

Разбойники – люди суеверные, в таком ремесле порой только удача и спасает. Краем глаза Ярун заметил, как несколько человек при упоминании ведьмы заохали и стали плевать через левое плечо. Главарь, прищурившись, молча разглядывал собеседника, решая, врет ли тот ему, но бортник смотрел ему в глаза прямо и взгляда не отводил. Аспид проникся уважением и едва заметно кивнул.

– Ну, как скажешь, бортник. Сегодня с дитем можешь переночевать у нашего костра, а завтра с рассветом уходи, пока беду не навлек. Предложение твое мы принимаем, от помощи и меда не откажемся. Вот только где ты жить станешь, ежели не среди людей?

Ярун рассеянно пожал плечами, разглядывая огромную трещину-пещеру в скале, которую разбойники превратили в жилище – он и сам не решил, куда податься.

– В деревнях селиться не стану. Не знаю, может, тоже пещеру какую найду.

– Нет тут больше пещер, отродяся не было, мы туточки все облазали, – отозвался из толпы разбойников рослый детина, который все еще продолжал плевать через плечо.

– Тогда в лесу избушку построю, – нерешительно ответил Ярун.

– Один? Видать, младенец помогать будет? – ехидно протянул кто-то из разбойников.

– Волки сожрут раньше, – махнул рукой еще один.

– Вдали есть в лесу землянка, там охотники на ночь иногда останавливаются, – задумчиво протянул молчаливый высокий разбойник с острой бородкой, Гойник, который приказывал отвести пленников к главарю.

– Где? – повернулся к нему Ярун.

Гойник посмотрел на него исподлобья, взвешивая, стоит ли незнакомцу верить, а затем тряхнул головой.

– Сами мы в той части леса не бродим – к деревне слишком близко, заметить могут. Но в какую сторону идти, утром покажу – не заблудишься.

– Вот и славно. А теперь, Ярун, коня к дереву обратно привяжи и уложи малого спать, чтобы он больше не вопил. Ему сколько уже? Годка два?

– Год будет… через месяц, как зима настанет, – Ярун выдохнул с облегчением – опасность миновала.

– Да? А по мальцу так и не скажешь.

Ярун завернул сына в два шерстяных плаща и уложил в корзину, покачивая ее как люльку – ребенок правда рос быстрее прочих, про это и бабка Доброслава часто упоминала, считая дите заговоренным. Щеки Стожара за последние месяцы на хорошем козьем молоке налились румянцем, сам он окреп и начал учиться ходить. Наблюдая за клюющим носом сыном, Ярун вдруг ощутил горечь – чертами лица ребенок слишком напоминал свою мать – Ярославу, о которой парню вспоминать было тошно. «Стожару и года нет – а сколько уже пережить пришлось: смерть матери, пожар в доме, а затем еще один, у Деяна. Теперь еще и нападение разбойников. Дальше что? Настанет ли спокойствие когда-нибудь? Один я и вправду мог бы с разбойниками остаться, но не с дитем малым. А все беды из-за этой ведьмы проклятой! Не будь ее – жизнь бы иначе сложилась…» – Ярун злился, и сон к нему не шел.

Так до самого утра он просидел в тишине у костра, облокотившись на корзину и подбрасывая изредка дров в огонь, тихо, чтобы не будить грабителей. На заре проснулся Гойник и проводил его из лагеря, указав, по какой тропинке идти через лес.

* * *

Землянку проморозило. Гнилые лавки и покосившиеся стены выглядели ненадежно: один из углов осыпался, а под ним растекалась небольшая замерзающая лужа. Внутри пахло сырой землей, плесенью и грибами. Видно было, что постоянно здесь никто не живет, да и охотники убежище для ночлега подправляют редко, хотя у стены лежали бревна для укрепления стен и потолка, чтобы земляная крыша в один день не рухнула. С одной стороны было выкопано небольшое окошко, слегка осыпавшееся, а под ним кто-то аккуратно выложил из камней очаг и оставил отсыревшие дрова.

Ярун брел сюда с тяжелой ношей несколько часов и больше всего мечтал оказаться у теплого очага, поэтому теперь расстроенно оглядывался: работы предстояло много, чтобы эта сырая земляная избушка под холмиком стала похожа не на могилу, а на удобное жилище. Стожар вылез из корзины, неуклюже пополз по замерзшему земляному полу, пытаясь подняться на ноги, и недовольно чихнул.

– Да, привередничать не приходится. Все лучше, чем спать в лесу на дереве, – пытаясь улыбнуться, кисло подметил Ярун.

Он обыскал жилье в поисках инструментов и принялся за работу: важно было успеть до темноты укрепить стены бревнами, закрыть окно самодельными ставнями и утеплить щели сухой травой от сквозняков. Теплее сразу, конечно, не станет, впереди работы на много дней: промазать холодной глиной дверной проем, застелить пол сухими листьями, старой травой и хворостом, а еще не забывать до темноты добывать в лесу сухие дрова, чтобы топить очаг и греть воду. Радостно, что хотя бы о еде сегодня вечером можно было не думать – разбойники поделились хлебом, сыром и кусочками вяленого мяса. Молока для Стожара не было, но из хлеба можно было сделать тюрю – водянистую кашу.

К ночи Ярун уработался так, что ноги еле держали. Зато в очаге весело потрескивал огонь, постепенно отогревая мерзлую землянку, живот после скудного ужина больше не сводило от голода, а дверь и ставни надежно скрывали семью от холодного ветра, инея и диких зверей. Дел еще оставалось множество: завтра предстоит разыскать ближайшую деревню и добыть еды, но Ярун стал привыкать справляться без чужой помощи. Жизнь не стала спокойной, но начала медленно налаживаться. На горизонте забрезжила надежда, что кошмарные воспоминания о ведьме останутся далеко позади.