ГЛАВА 33

ГЛАВА 33

Дарья

— А потом приходил доктор и брал у меня кровь. Но я не плакал. И я скучаю по тебе, мамочка.

А еще тетя Тома сказала, что...

— Так, хватит, пора спать, — перебивает моего мальчика Тамара, забирает у него телефон. Я

откидываюсь на подушку, прикрываю глаза, в ожидании ее отповеди.

— Только с тобой могло такое приключиться. Даш, ты слышишь меня? Как ты умудрилась-то? — в

голосе подруги я слышу тревогу и... нотки злости и недовольства?

— Не знаю. Кофе выпила у Светланы в кабинете, а дальше ничего не помню, — сиплю я. Горло

все еще саднит, да и голова как ватная до сих пор.

— И, конечно, Даров оказался рядом и спас тебя. Спаситель, мать его, — хмыкает Тома. И мне

от чего-то неприятна вот эта издевка в ее тоне.

— Том, хватит. Я понимаю, ты переживаешь за нас с Ваней, но... не нужно. Игорь просто

обычный нормальный мужик. Любой на его месте...

— Он уже и нормальный. Может, даже герой? И подарки ребенку делает дорогие. И мечты его

исполняет. А ты не думаешь, что он узнает, что... Короче, тебе не страшно, Дашута?

Страшно. До одури страшно. В груди словно змея начинает ворочаться, ледяная и скользкая.

Тома просто хочет нас защитить. Даров ведь сказал, что если узнает, что у него есть ребенок,

то его отберет. А вдруг...

— Том, он не узнает никогда. Слышишь?

— А мне кажется, что тебе нравится плясать на граблях, — шипит моя подруга. — Собеседование

твое перенесено на послезавтра. Будь любезна на него попасть. Я унижалась как могла, чтобы

тебя все-таки дождались. Завтра заеду. Привезу тебе вещи.

— Не надо. Не мотайся. Будь с Ванюшкой. Я поеду на собеседование. И... спасибо тебе.

Я кладу трубку на тумбочку. Откидываюсь на подушку. Сил не осталось. И собеседование это...

Я не хочу ехать никуда.

Я хочу домой к сыну. Хочу читать с ним книжки, есть дурацкие вредные шоколадные шарики, а

еще я хочу...

— Не спите? — в палату входит улыбчивая медсестра. И от улыбки ее мне словно светлее

становится, как слону. На маленькую улитку я явно не тяну. — Ваш муж тут вот вам передать

велел, — щебечет милашка. Ставит огромную торбу рядом с кроватью. Как она ее доволокла,

интересно. Сумка спортивная больше нее. — Серьезный он у вас. Всех построил. А меня так

никто не любит, аж завидно.

— У меня нет мужа, — говорю я спокойно. Не дай ей бог такой любви. Даров просто не знает,

что такое любить. У него вместо сердца ледяной булыжник. И Тома права, нам с Ванюшкой надо

держаться от него как можно дальше. И работа в другом городе может стать благом.

— Простите, — смущается медсестра, — я не... Просто мы подумали с девочками... Он так

переживал и заботится о вас.

— Странно. Я думала, он не умеет, — хмыкаю я. А что я думала? Точнее, знала, что Даров

только неприятности может доставлять. Девочка-медичка уходит. И я нехотя встаю с кровати.

Хочется взять сумку и пульнуть из окна. Но любопытство берет верх. Зная, от кого дары, можно

догадаться, что в сумке, скорее всего, бомба, как в мультике.

Я плачу. Ну да. Слезы часами брызжут из глаз. В торбе тапочки в виде белых кошечек, пижама

шелковая. Лучше, чем та, которую приватизировал в моем доме Даров. В миллиард раз лучше. В

секстиллиард. И в кармане кофточки лежит смешная ложка. Он слишком хорошо меня знает. Все

подходит по размеру. А маска для сна в виде отвратительной Понки из мультика настолько

омерзительна, что прекрасна. Не знаю, как так бывает. И я сижу с чертовой ложкой в руке и

точно знаю, что в сумке лежит банка вареной сгущенки. Даров все помнит. Но почему? Почему

все так вышло?

Вытираю слезы ладонью, умирая от боли, рвущей душу.

— Вот уж не думал, что ты такая плакса, — раздается у меня за спиной насмешливый голос

проклятого предателя, разрушившего меня дотла. — Не понравились тапки? Или ты разлюбила

сгущенку?

— А что ты думал? — выдыхаю я, стараясь не оглядываться.

— Думал, что ты в сумку свой нос не сунешь, — он приближается, и все волоски у меня на

затылке встают дыбом. — Ты не ответила про сгущенку? Когда ты ее разлюбила? Тогда же, когда

и меня?

— Я не... — замолкаю. Не знаю, что сказать. Я разлюбила сгущенку тогда, когда увидела

Дарова, целующего Анжелку. Я разлюбила сгущенку. Но не смогла... Черт.

— Расслабься, — шепчет Игорь. Он подошел слишком близко. И на загривке у меня волосы уже

гребнем, как у раздраконенной ежихи, сто процентов. И если он это видит, то это просто

позор. — Слушай, я чего приехал-то.

Господи, пусть он уйдет. Пусть оставит меня в покое. Нас пусть оставит.

— Расскажи-ка мне, Дарья, неужели тебя жизнь ничему не учит? Как думаешь, почему ты тут?

— Не знаю, — говорю я чистую правду. — Наверное, что-то в кофе... И, наверное, я должна

быть тебе благодарна. Но я...

— Слушай, да ты не Понка, ты Мессалина у нас. Бабы тебя, обманутые, травят. Мужей из семей

ты уводишь. Ничего в тебе не меняется, — теперь в его голосе горечь. Что он несет вообще? За

кого меня принимает? Я даже нервно хихикаю, прежде чем понять, в чем меня вообще обвиняет

этот мерзавец.

— Ты совсем одурел? Думаешь, если принес мне вот это все, можешь выдумывать что угодно? У

меня в жизни не было после... Пошел вон. И ты это вот все забери, — срываюсь я в крик. От

обиды. От несправедливых обвинений, от того, что я гребаная однолюбка. От того, что он

думает обо мне черт-те что, и мне, оказывается, это очень важно.