ГЛАВА 1
ГЛАВА 1
Даша— Утропередкорпоративом
Утро было бы прекрасным, если бы не…
Так у меня начинается каждый новый день. День сурка.
Будильник, мытьё кошачьих мисок под голодный вой Маруськи, завтрак Ванюшке, подъём
заспанного мальчишки из кровати. Снова спал с хоккейной клюшкой в обнимку. Снова всё
постельное бельё, украшенное логотипами хоккейных команд, в зацепках. Ну нет у меня денег на
дорогой спортивный инвентарь.
— Ванюш, пора вставать, — треплю сына по курчавой головке. — Снова опоздаем в сад.
Валентина Петровна будет опять недовольна.
— Ну, мам, у меня болит живот, — пыхтит моё счастье. Ничего у него, конечно же, не болит.
Хотя я миллион раз попадалась на уловку маленького симулянта, детям же нельзя не верить. — И
нога, — снова канючит мой сын, видя, что вредная мать не ведётся. — Не хочу в сад. Там
Петька Зайцев снова будет обзываться. И он сказал, что ты меня не запишешь в хоккейную
секцию, потому что мы бедные, и папы у нас нет.
Улыбаюсь через силу, пытаясь проглотить вставший в горле противный колючий ком. Нет у нас
папы, на которого Ванька так похож. Нет и не надо. Из предателей получаются плохие отцы.
— Дурак он. Мой папа — герой. Правда же, мам? Он же герой. И он крутой. Был… — Ванька
гладит меня ладошкой по руке, а я сижу, как пыльным мешком пришибленная. Ну да, я дура. Я
обманываю собственного сына. А что я должна ему сказать? Что его отец — обычный мерзавец и
трус? Что?
— Конечно, милый, — выдавливаю, всё-таки проглотив чертов ком. — И на секцию запишемся.
Сразу, как только тебе шесть исполнится, как тренер сказал. Ты станешь лучшим в мире
хоккеистом, — чащу, чтобы сойти с этой скользкой и ужасной темы. — Но спортсмены никогда не
отлынивают от своих обязанностей. И в садик они ходят, точно. И живут по режиму. Они
целеустремлённые и сильные.
— Как папа, да? — блестят глазенки Ваньки.
Да, как папа, черт. Вот уж не думала, что любовь к хоккею может передаваться на
генетическом уровне. Герой не моего романа был звездой укатка. А я… Господи, ну о чём я
думала тогда. Даров — мажор, звезда и ослепительный парень. А я… Понка в лосинах, которые
трещали по швам. Сама виновата. Во всём виновата я. Только расплачивается за это мой сын. И
это мерзко и противно. И я снова вру ему, говоря, что спортсмены — вот такие небожители. И
злюсь на себя.
Мерзкое утро. Значит, и денёк будет ещё тот. И корпоратив — это ещё гадский.
— Милый, пора. Чисти зубы и завтракать. В саду на завтрак мы уже почти опоздали, — я не
отвечаю на вопрос сына. Просто не могу. Нет сил говорить, что его отец весь из себя такой
альпинист, который, спасая женщину, свалился в пропасть. Не могу. До тошноты.
— Шоколадные шарики?
— Нет, омлет, каша чемпионов и какао, — вздыхаю. Конец месяца, какие шарики? До зарплаты
неделя. Премии меня в этом месяце лишили за разбитый графин, который даже не я расколола.
Эх, жизнь — жестянка.
— Ну хоть в сад-то ты меня отвезёшь, — супится Ванька, натягивая носочки. И тут прокол. И
тут я его подведу.
— Тома. Ваня, ну правда, у меня первая смена сегодня. И вечером есть дела. Ну, не сердись.
Побудешь с тётей Томой. А в субботу сходим на хоккей.
— Честно? — глазенки Ванюшки распахиваются. У него глаза отца. Он — крошечная копия Игоря
Дарова. Человека, который меня уничтожил.
Истеричный звонок в дверь меня встряхивает. Так может звонить только один человек на
планете. И если ей не открыть «вотпрямщас», то Томка вынесет железную дверь.
— Бубу-бобе-боме, бо, буба, — высовывается из ванной Ванятка. У него изо рта торчит щётка,
подбородок весь в пасте.
— Обязательно скажу, — хмыкаю я.
Дверь распахивается, словно порывом ураганного ветра. Я едва успеваю отскочить.
— Девки… — Томка замолкает, потому что в прихожей появляется Ванятка. — Ну, короче. Это… Я
гармошку приволок, — хихикает моя лучшая подруга, почти сестра. Это она не дала мне
свалиться в пропасть отчаяния и наделать ошибок. — Точнее, платье. Ты будешь неотразима, зуб
даю.
Я смотрю на футляр в руке Томы, расшитый пайетками, и уже понимаю, что меня ждёт нечто
ужасн-шикарное. Чересчур для меня.
— Пойдёшь и порвёшь там всех. И потребуешь повышение уже наконец у этой выдры начальницы.
При новом бугре она не посмеет тебе отказать. Ты лучшая, ты мать-одиночка, и ты просто
обязана стать старшей смены. Правильно я говорю, Ванька? — поворачивается Томка к моему
сыну, который умыт, причесан и румян. Стоит рядом и улыбается от уха до уха.
— Правильно, тётя Том. Мама лучше всех. Иначе бы папа в неё не влюбился. Герои же женятся
только на лучших.
— Иди собирайся, герой? — хмыкает Томка. — А то ваша Валентина Петровна нас с тобой
превратит в сушёных Бармалеев.
— Сегодня опять? — спрашиваю, когда Ванька исчезает в детской. — Ты бы, что ли, уже
перестала ему врать про геройство его папашки-козла. Полярник хренов, чтоб ему в валенки…
— Тома, — вздыхаю я устало, с трудом сдерживая смех.
— Чего, Тома? Тома. Сто лет уже, Тома! Мальчишке голову заси… В общем, забиваешь. А потом
он вырастет и тебе не скажет спасибо. А если в папане его взыграют чувства…
— Он не знает о Ваньке, — испуганно шепчу я. — И не узнает никогда. Слышишь?
— Я-то слышу. А вот ты себя слышишь? Шила в мешке не утаишь. Доброхотов вокруг как г…
— Тома.
— Эх. Ладно. Делай как знаешь. Но вечером хоть блистай. А то, может, тот ферзь, который
вашу гостишку отжал, как увезёт в райские кущи.
— Господи, Тома, что ты несёшь? — прерываю я слишком оптимистичный поток Томкиного
словоблудия. — Хоть бы не поувольнял всех к чертовой бабушке. Знаешь же, новая метла
по-новому метёт.
Я и вправду боюсь потерять эту дурацкую работу.