Глава 61 АРКАДИЙ

Скрип несмазанных петель режет слух, оповещая о вторжении незваного гостя. Дверь распахивается с громким стуком, от которого едва ли не сыплется штукатурка с потолка. И в комнату врывается мой «дорогой» дядя, как всегда не утруждая себя ни хорошими манерами, ни даже простой вежливостью.

Я тоже не утруждаю себя гостеприимством. Продолжаю сидеть в кресле, как ни в чём не бывало, и наблюдать за танцующим пламенем в камине. Для родного дяди мне не жалко и собственного яда.

— Хорошо устроился? — с притворной заботой интересуется Эрном.

Он степенно подходит ко второму креслу и садится, закинув ногу на ногу. Весь его вид источает мнимое превосходство и показное терпение, словно ему пришлось снизойти до разговора со мной.

Со мной! С тем, кто настойчиво дышит ему в затылок.

Если, конечно, исключить тот факт, что он главный казначей королевства и держит в руках шестьдесят пять процентов всей казны.

Но это дело временное и поправимое: когда вскроется, что бо́льшую часть этих процентов он складывает себе в карман, прикрываясь казёнными отчётами и подставными именами, — тогда свысока он уже будет смотреть только на скальный обрыв, что откроется ему из окна каземата.

Не то чтобы я сам отличаюсь праведной честностью: моё состояние сколотилось не только на продаже угля, торговых сборах и законных сделок. Но между нами есть принципиальная разница: я не обкрадываю тех, кто мне доверил свои сбережения, и не подставляю тех, с кем веду дела. А в довесок — не продвигаю работорговлю, которая по большому счёту строится на продаже плодовитых женщин в знатные дома, где драконица не может выносить и родить самостоятельно.

И это лишь малая часть, на чём строится его несметное богатство.

Да, меня можно назвать беспринципным и двуличным. Но никогда — алчным и гнусным, опустившимся до такой грязи, от которой не то что до конца жизни не отмыться — из неё больше не выкарабкаться.

Никогда.

— Вполне, — наконец отвечаю я. И принимаю расслабленную позу.

Если дядя думает, что имеет на меня хоть какое-то влияние, то он глубоко — беспросветно глубоко — заблуждается. Стоит ему только встать у меня на пути — и это станет его последней роковой ошибкой. Я уничтожу его вместе со всем, что он так тщательно выстраивал десятилетиями. И никакие родственные узы меня не остановят. Даже если после этого меня возненавидит половина клана.

Да, порой приходится быть последней сволочью, чтобы защитить то, что дорого. Но такова цена. И я готов её заплатить.

Эрном снисходительно хмыкает, дёргая тонкой губой. Перекидывает ногу на ногу и наклоняется в мою сторону, сокращая между нами расстояние настолько, что до меня долетает его дыхание с привкусом того паршивого вина, от которого у меня снова возникает острый приступ тошноты. Теперь понятно, почему его подают: судя по всему, это любимый напиток регента. А то, что любит регент, неизменно выбирает и мой «многоуважаемый» дядюшка.

Слышал, у них… довольно специфические отношения.

— Ты всегда был самонадеянным, Аркадий, — щурит свои серо-голубые глаза. — Прямо как твоя почившая матушка, — строит сочувственное выражение, насквозь пропитанное издёвкой.

Что-то внутри меня резко лопается. Не от боли — от той тяжести, с которой я живу годами.

Он мог бы говорить обо мне что угодно. Мог бы угрожать, давить, шантажировать. В конце концов, он же именно за этим сюда пришел. Но мать… Он не смеет её упоминать. Только не своим грязным языком — это всё равно что осквернить её память.

Я за такое не прощаю.

Пальцы сжимают подлокотник кресла. Я чувствую, как дерево трещит под напором. Ещё немного — и под моей ладонью вместо этого отполированного куска деревяшки окажется голова Эрнома.

Мне приходится приложить все усилия, чтобы сдержать этот отчаянный животный порыв. Я не доставлю дяде удовольствие лицезреть, насколько метко выстрелили его слова. Насколько точно они попали в рану, которая не зажила даже спустя двадцать лет — с того дня, когда она…

А теперь из неё сочится накопившийся гной.

— Моя мать хотя бы прожила с достоинством, — говорю ровно, глядя ему прямо в глаза.

— С достоинством! — издаёт глумливый смешок эта падаль. — И с достоинством скинулась с обрыва! — он машет руками, изображая падение, словно смерть моей матери для него — не больше чем забава.

Видят боги, я хотел, чтобы его судили по букве закона — всё по чести, лишь бы Лиада осталась довольна. Но теперь… он хлебнёт сполна. За всё.

— Зато она не подставляла свои «задние угодья», чтобы получить место в Совете, — растягиваю губы в торжествующей ухмылке. — Как думаешь, какое нынче наказание за мужеложество? Петля? Чан с раскалённым маслом? Или, подожди… — вскакиваю и с тем же мерзким самодовольным выражением изображаю то, как лезвие гильотины срывается вниз и со свистом опускается на шею приговорённого. — Обезглавливание?.. В любом случае, зрелище, наверное, впечатляющее.

Я смотрю на побледневшего дядю таким взглядом, будто уже сочувствую его участи. Не хватает только мужской скупой слезы. А так — отыгрыш идеальный.

— Ты не посмеешь! — шипит дядя. И я со злорадным удовлетворением наблюдаю за тем, как его маска трескается, выставляя напоказ всю его трусливую злобу и панический страх.

— Не посмею? — я наклоняюсь к нему, наслаждаясь тем, как он отшатывается. — Я больше не тот мелкий мальчишка, которым ты помыкал всё это время. И сейчас я, ох как, много чего посмею.

Эрном сглатывает. Переводит испуганный взгляд на мою окровавленную ладонь, затем на рассыпавшиеся щепки. И, кажется, только сейчас понимает, что перед ним не тот послушный племянник, которого можно запугать или шантажировать.

— Ты пожалеешь, Аркадий! — от переполняющей его ярости дядя покрывается уродливыми красными пятнами. Не хватает только дыма из ушей — Не только за то, что посмел угрожать мне и копать под меня, сучий ты детёныш. Но и потому что спутался с отродьем, которое нагло мнит себя наследницей.

Он возвращает своему алеющему лицу привычное выражение. Прочищает горло. Медленно встаёт с кресла. И делает несколько пружинистых шагов к двери, на ходу поправляя камзол.

— Но я дам тебе последний шанс, — произносит сквозь сжатые зубы, не оборачиваясь. Если ты примкнёшь к нам, то, так уж и быть, я закрою глаза на твою оплошность. Хорошенько подумай над моим предложением, племянничек. Иначе лишишься не только всего, что у тебя есть, но и места в клане.

— Надо же! — презрительно фыркаю. — Ты придумал что-то новенькое: теперь угрожаешь мне изгнанием из клана. — Я театрально хлопаю в ладоши. — На глазах растёшь, выблядок Норбуса[1] .

Эрном ничего не отвечает на мой выпад и спешно покидает комнату, которая успела впитать все его запахи: едкий пот, страх, чёрную злобу и «благоухание» орочей дрисни, которую здесь с гордостью преподносят под видом благородного вина.

Я остаюсь один. Но ненадолго.

Злость во мне ещё не успевает схлынуть, как до меня доносится настойчивый стук в дверь.

Надо же… Хоть кто-то в этом прокля́том замке соблюдает манеры!

* * *

[1] Норбус — бог насмешек, злых козней и злословия.