Глава 18 ЛИАДА

Напряжённо прислушиваюсь к отдаляющимся шагам слуги, которые тревожным эхом отдаются в моей голове и побуждают сердце громко стучать в такт его тяжёлой ходьбе. Сжимаю ладони в кулаки, возвращая себе самообладание. И когда понимаю, что Сотис не собирается возвращаться, чтобы, например, сожрать мои мозги, облегчённо выдыхаю.

За время пребывания в этом мире я повидала множество мертвецов. И каждого из них изощрённым образом пометила Смерть: кого-то разорвали дикие животные, оставив после себя лишь ошмётки, кто-то сгинул от «чёрной болезни» или наложил на себя руки, а кто-то уснул в сугробе и больше не проснулся (зачастую без конечностей, внутренних органов, глаз и других частей тела).

И мне казалось, что моё отвращение к трупам со временем атрофировалось. Поскольку в последний раз, когда мы с Армоном наткнулись на оставленную стоянку каннибалов, я совершенно ничего не чувствовала и спокойно выполняла свою работу — сжигала растерзанные тела. Но то, что я увидела сейчас, заставило меня похолодеть от ужаса и отторжения.

И столь острую реакцию в большей степени вызвал не проломленный череп Сотиса, отчего виднеется его испещрённый чёрными прожилками мозг. А разодранная надвое спина, предоставляющая детальный обзор на выгнутые в обратную сторону рёбра, переломанный в нескольких местах и канатом свисающий позвоночник. И гниющие внутренности, которые, точно едкой сажей, покрыла какая-то чёрно-серая слизь.

Возможно, будь слуга одним из тех сотен трупов, что мне довелось запечатлеть в своей памяти против воли, то вряд ли бы я так отреагировала. Но он не просто труп, он живой мертвец! И неизвестно, что происходит в его разлагающейся голове.

Вдруг Сотис нарочно вводит меня в заблуждение своей приветливостью и обходительностью?

Есть ли в нём разум или только инстинкты, подталкивающие растерзать меня так же, как когда-то его? И, судя по смертельным ранам, их оставил не просто «человек», а самый настоящий дракон.

Какова вероятность, что это сделал моя Тень? Что, если он и со мной такое сотворит? Меня не прельщает перспектива стать ещё одним говорящим зомби!

Я устало тру лицо неприятно гладкими от слизи ладонями, отгоняя от себя набирающую обороты истерику. И с силой закусываю холмик под указательным пальцем, невольно вспомнив, что Демон точно так же растирал своё лицо, когда сильно уставал и пытался хоть немного взбодриться.

— Интересно, сколько ещё вот таких жестов я позаимствовала у тебя? — горько усмехаюсь и сползаю вниз по стене, апатично разглядывая обстановку мрачной комнаты.

Я так сильно устала, что мне с трудом удаётся держать глаза открытыми. Нехватка какого-никакого света, постоянный стресс, хроническое недосыпание и отсутствие полноценного питания дают свои плоды. Я даже не помню, когда у меня в последний раз были месячные и когда я, не озираясь по сторонам в ожидании опасности, нормально ходила в туалет. И в какой-то момент я устаю сражаться со сном: сползаю по стене, оформленной декоративными панелями, накрываю себя сорванной с близстоящего комода посеревшей от пыли тканью и проваливаюсь в очередной кошмар.

Мне снится то, как я ступаю босыми ступнями по местами окровавленному и смешанному с грязью снегом. В хмурых, окрашенных в алый небесах зависло багрово-красное светило. А впереди меня галдят разъярённые мужчины и не менее недовольные женщины. Их обвинения, слившиеся в общую, с трудом разборчивую какофонию, предназначены кому-то конкретному. Тому, кого мне удаётся разглядеть не сразу. И только тогда, когда я преодолеваю взбешённую толпу и выхожу к импровизированному эшафоту, наконец, вижу того, в кого направлено всеобщее негодование.

Моё сердце тут же обмирает от ужаса, а горло, точно невидимая удавка, сдавливает паника.

Там, на крепких верёвках, привязанных к параллельно стоящим столбам с крутящимся механизмом, мучеником, но никак не преступником, висит полуобнажённый Армон. Его руки и ноги туго обвивают обагрённые его же кровью верёвки, не позволяя толком ни вздохнуть, ни шелохнуться.

Всё это очень напоминает четвертование. И палачи, каждый из которых стоит у «своего» столба и держится за поворотный механизм, тому прямое доказательство.

— Немедленно казнить это отродье! — выкрикивает чей-то мужской голос, охваченный неприкрытой злобой. И вслед за этим в Демона летит увесистый камень. Он метко попадает прямо в лоб моего стоически держащегося наставника и до крови рассекает его смуглую кожу и кустистую бровь.

Толпа, охваченная неконтролируемым гневом и безнаказанностью, принимается закидывать Армона тем, что под руку попадётся. Она, словно единый организм, кричит в безумной экстазе вседозволенности. И меня начинает всю трясти, не то от холода, не то от вопиющей несправедливости, не то от злости, которой меня заразили эти нелюди.

— Братоубийца! — неистовство толпы разрастается с удвоенной силой, когда до неё вдруг доходит, что связанный «преступник» не доставит им удовольствия созерцать его мучения.

Меня до глубины души поражает то, с какой мужественностью и непоколебимостью Армон выдерживает жестокость свихнувшейся толпы. Он не просит пощады. Не издаёт ни звука, несмотря на то, что сила, с которой нелюди осыпают его камнями, в десятки раз превышают человеческую. Демон только досадливо морщится, когда очередной камень приходится по ещё свежей ране. И от этого ужасного зрелища мне становится гораздо больнее, чем от того, что этот несгибаемый мужчина, плотно сжимающий кровоточащую челюсть, поневоле отверг мои чувства.

Я принимаюсь кричать диким зверем, требуя обезумевших чудовищ прекратить свои бесчинства. Но они остаются глухи к моим истошным выкрикам и слишком увлечены самосудом.

Тогда я, не придумав ничего лучше, выскакиваю на невысокий помост. И, насколько мне позволяет моё стройное, но не лишённое развитых мускул тело, закрываю Армона собой.

— Это не поможет… — вдруг едва слышно проговаривает он, слегка приподнимая голову и обращая на меня измученный взгляд тёмно-карих, почти чёрных глаз.