Когда прибыл обед, Пия подумала, что кто-то поговорил с Мойной насчет ее пищевых предпочтений. Сегодня, помимо обычной порции риса и рыбного карри, она принесла еще простое картофельное пюре и два банана. Растрогавшись, Пия сложила ладони в намасте, благодаря Мойну.

Позже, когда Мойна ушла, Пия спросила Канаи, не он ли говорил с Мойной, и он отрицательно качнул головой:

— Нет, это не я.

— Тогда, должно быть, Фокир. — Пия положила себе щедрую порцию картошки. — Теперь мне не хватает только «Овалтина».

— «Овалтина»? — Канаи удивленно вскинул голову. — Вам нравится «Овалтин»? — И рассмеялся, когда она кивнула. — У вас в Америке есть «Овалтин»?

— Эту привычку мои родители привезли с собой, — призналась Пия. — Они покупали его упаковками в индийских магазинах. А мне он нравится, потому что легко взять с собой и очень удобно, когда ты на воде.

— Значит, когда вы выслеживаете своих дельфинов, то живете на «Овалтине»?

— Иногда.

Канаи с сожалением покачал головой, наполняя свою тарелку рисом, далом и чхечки[105].

— Ради этих созданий вам через многое приходится проходить, да?

— Я иначе к этому отношусь.

— Они привлекательны, эти ваши звери? — продолжал Канаи. — Они вообще интересны?

— Они интересны мне, — ответила Пия. — И могу назвать как минимум одну вескую причину, по которой они должны быть интересны вам.

— Внимательно слушаю. Хочу, чтобы меня убедили. Итак?

— Некоторые из самых ранних экземпляров были обнаружены в Калькутте, — сообщила Пия. — Такая причина годится?

— В Калькутте? — недоверчиво переспросил Канаи. — Вы хотите сказать, что в Калькутте водились дельфины?

— О да. И не только дельфины. И киты тоже.

— Киты? — Канаи рассмеялся. — Вот теперь я понял, что вы меня разыгрываете.

— Вовсе нет, — возразила Пия. — Калькутта некогда была важным центром зоологии китообразных.

— Я вам не верю, — равнодушно бросил Канаи. — Если бы это было правдой, я бы знал.

— Но это правда. И позвольте признаться — на прошлой неделе, когда я проезжала через Колкату, на самом деле я совершала паломничество к китообразным.

Канаи разразился хохотом.

— Паломничество к китообразным?

— Именно. Мои кузины тоже смеялись. Но это было именно паломничество.

— А кто они такие, эти ваши кузины?

— Дочери моей машимы. Они младше меня, одна еще учится в школе, а другая в колледже. Обе очень умные, образованные девочки. У них есть автомобиль с водителем, и они сказали, что отвезут меня в Калькутте куда я пожелаю. Наверное, думали, что я захочу купить сувениры или что-то в этом роде. А когда я сказала, куда хочу попасть, они такие: «Ботанический сад! Что ты собираешься там делать?»

— Вполне понимаю их недоумение, — согласился Канаи. — Какое же отношение к дельфинам имеет Ботанический сад?

— Непосредственное. Видите ли, в девятнадцатом веке в этих садах работали выдающиеся натуралисты. Одним из них был Уильям Роксбург, человек, который открыл гангского дельфина.

Именно в калькуттском Ботаническом саду, объяснила Пия, Роксбер написал свою знаменитую статью 1801 года, в которой сообщил об открытии первого речного дельфина. Он назвал его Delphinus gangeticus («Шушу — под этим именем он известен среди бенгальцев в окрестностях Калькутты»), но позже название изменилось, когда выяснилось, что Плиний Старший еще в первом веке уже дал имя индийскому речному дельфину, он назвал его Platanista.

В зоологических анналах гангский дельфин был указан как «Platanista gangetica, Роксбер, 1801». Спустя годы Джон Андерсон[106], один из последователей Роксбера в ботанике, фактически усыновил детеныша гангского дельфина. Он держал его в ванне, и тот прожил несколько недель.

— Но знаете что? — продолжала Пия. — Хотя Андерсон и держал дельфина в собственной ванне, однако так и не узнал, что Platanista слепы и что они предпочитают плавать на боку.

— В самом деле?

— Да.

— И вы нашли эту ванну? — Канаи потянулся за добавкой риса.

— Нет, — улыбнулась Пия. — Но я не была разочарована. Было здорово просто оказаться там.

— И каков был следующий пункт вашего паломничества? — поинтересовался Канаи.

— Он удивит вас еще больше. Солт-Лейк.

— Вы имеете в виду пригород Калькутты? — Канаи вопросительно приподнял бровь.

— Видите ли, это не всегда был пригород, — начала рассказывать Пия, очищая второй банан. — В 1852-м это был просто заболоченный участок, на котором разбросано несколько прудов.

В июле того года, продолжала Пия, необычайно высокий прилив вызвал внезапный подъем уровня рек в дельте. Волна прошла далеко вглубь материка, затопив болота и низины, окружавшие Калькутту. Когда волна схлынула и вода начала отступать, по улицам города пронесся слух, что стая гигантских морских созданий оказалась на мели в одном из соленых озер на западных окраинах города. В то время суперинтендантом Ботанического сада был Эдвард Блит[107], английский натуралист. Новость встревожила его. Годом раньше на малабарском побережье выброшенный на отмель кит добрых двадцати семи метров в длину был разорван на куски местными жителями, они набросились на него с ножами, топорами и копьями и разрубили на части. Английскому священнику, оказавшемуся неподалеку, продемонстрировали мясо, и свежее, и высушенное, и сообщили, что это «первая отбивная из говядины». Что, если и этих животных разделают и употребят в пищу без тщательного исследования? Это опасение заставило Блита поспешить через весь город к соленому озеру.

— Не то чтобы он хотел спасти их от гибели, — сказала Пия, — просто намеревался прикончить их лично.

Болота источали пар под палящим солнцем, вода опустилась до привычного уровня. Прибыв на место, Блит обнаружил два десятка животных, барахтавшихся в мелком пруду. У них были округлые головы, а тела — черные с белым брюхом. Взрослые особи были больше четырех метров в длину. Вода стояла слишком низко, чтобы полностью покрыть их, и короткие заостренные спинные плавники оказались подставлены солнцу. Стоны напуганных животных отчетливо слышались издалека. Блит склонен был идентифицировать животных как короткоплавниковых гринд, Globicephalus deductor. Это распространенный атлантический вид, названный и описанный шестью годами ранее великим британским анатомом Дж. Э. Греем.

— Который «Анатомия Грея»? — уточнил Канаи.

— Именно так.

Собралась большая толпа, но, к удивлению Блита, люди вовсе не накинулись на китов. Напротив, многие трудились всю ночь, спасая этих созданий, перетаскивая их по каналу в реку. По всей видимости, эти крестьяне не любили китового мяса и не знали, что из туши можно извлечь жир. Блит выяснил, что многих китов уже спасли, а эти двадцать оставшихся были последними из стаи, насчитывавшей несколько десятков особей. Поскольку спасательные работы шли быстро, времени терять было нельзя. Блит выбрал два лучших экземпляра и велел своим людям держать их у берега в загоне из шестов и крепких веревок — он намеревался вернуться на следующий день с инструментами, необходимыми для вскрытия.

— Но когда наутро он вернулся, животные пропали.

Выбранных особей отпустили на волю случайные прохожие. Однако Блита нелегко было остановить, он умудрился заполучить двух последних оставшихся китов и быстро превратил их в идеальные скелеты. После продолжительного изучения костей он решил, что животные принадлежат к неизвестному виду. И назвал его индийской гриндой, Globicephalus indicus.

— У меня есть теория, — с улыбкой сказала Пия, — что если бы Блит в тот день не отправился в Солт-Лейк, он стал бы тем человеком, который открыл иравадийского дельфина.

— Почему? — Канаи слизнул зернышко риса с пальца.

— Потому что шестью годами позже он совершил чудовищную ошибку, когда нашел первую Orcaella.

— И где же он ее нашел?

— На рыбном рынке Калькутты, — усмехнулась Пия. — Кто-то сообщил ему новость, и Блит побежал туда. Он осмотрел животное и решил, что это молодая гринда, похожая на тех, что он видел на соленом озере. Он все никак не мог выбросить этих созданий из головы.

— То есть это не он открыл ваших любимых дельфинов?

— Нет. Старина Блит упустил свой шанс.

Четверть века спустя в Визагапатнаме, в шестистах пятидесяти километрах от Калькутты, на побережье был найден еще один скелет маленького круглоголового китообразного. На этот раз скелет попал в Британский музей, где вызвал огромный интерес. Лондонские анатомы увидели то, что не сумел разглядеть Блит, — это была не молодая гринда! Это был новый вид, родственник не кого иного, как косатки, Оrcinus orca. Но если косатка достигает длины более десяти метров, ее кузен редко дорастает до двух с половиной; косатка любит ледяные воды субполярных океанов, а ее родственник предпочитал тепло тропиков и, похоже, прекрасно себя чувствовал и в пресной воде, и в соленой. По сравнению с могучей косаткой — orca, — это создание было таким благодушным, что потребовалось уменьшительное название, и животное стало Orcaella — Orcaella brevirostris, если точнее.

Канаи недоуменно нахмурился:

— Выходит, эту вашу косаточку поймали сначала в Калькутте, а потом в Визагапатнаме?

— Ага.

— Тогда почему ее называют иравадийским дельфином?

— Это другая история, — сказала Пия.

Название придумал Джон Андерсон, тот самый, кто пытался вырастить гангского дельфина в своей ванне. В 1870-х Андерсон сопровождал две зоологические экспедиции, которые направлялись через Бирму в Южный Китай. Плывя вверх по Иравади, Андерсон не обнаружил Orcaella в низовьях реки. А в верхнем течении они, напротив, присутствовали в огромном количестве. Также, по-видимому, существовали небольшие анатомические различия между дельфинами, живущими в пресной воде, и теми, которые обитали в соленой. Из этого Андерсон сделал вывод, что существует два вида Orcaella, и к Orcaella brevirostris он отнес родственный вид, Orcaella fluminalis. Это и есть, решил он, иравадийский дельфин, исконный обитатель азиатских рек.

— Название прижилось, — продолжила рассказывать Пия, — а вот его выводы — нет.

Великий Грей в Лондоне исследовал несколько скелетов и вынес окончательное заключение: Orcaella — это один вид, а не два. Действительно существуют прибрежные популяции и речные, также верно, что они не смешиваются. Но анатомически между ними нет разницы. В классификации Линнея животное стало называться Orcaella brevirostris (Грей, 1886).

— А знаете, в чем состояла подлинная ирония? — сказала Пия. — Блит ошибся по всем статьям. Он не только упустил свой шанс открыть Orcaella, но вдобавок неверно определил китообразных, выброшенных на мель в калькуттском соленом озере. Это были всего лишь короткоплавниковые гринды. Грей продемонстрировал, что никаких Globicephalus indicus не существует.

— Вот так оно и было в те времена, — кивнул Канаи. — Лондон был для Калькутты словно orca для Orcaella.

Пия рассмеялась, собрала тарелки и отнесла их к раковине.

— Ну что, я вас убедила? Что Калькутта была центром зоологии китообразных?

Пия поднесла руку к мочке жестом, который Канаи уже заметил раньше. Это движение делало ее одновременно грациозной, как танцовщица, и уязвимой, как ребенок, и у Канаи каждый раз замирало сердце. Ему невыносима была мысль, что завтра она уедет.

Оставив свою тарелку на столе, Канаи пошел в ванную помыть руки. Минутой позже он вылетел оттуда и подскочил вплотную к Пии, стоящей возле раковины.

— У меня есть для вас предложение, Пия!

— Да, какое же? — осторожно поинтересовалась она, встревоженная блеском в его глазах.

— Знаете, чего не хватает вашей экспедиции?

— Не знаю. Чего же? — Она отвернулась, поджав губы.

— Переводчика! — объявил Канаи. — Ни Хорен, ни Фокир не говорят по-английски. Как вы намерены общаться с ними?

— В последние несколько дней я неплохо справлялась.

— Но у вас же не было целой команды, которой нужно руководить.

Пия кивнула в знак согласия. Она понимала, что было бы очень полезно иметь Канаи рядом, однако инстинкт подсказывал, что надо быть осторожной, его присутствие могло создать проблемы. Чтобы потянуть время, она уточнила:

— Разве у вас нет дел здесь?

— Вообще-то нет. Я заканчиваю дневники дяди, но их необязательно читать прямо тут. Я могу взять тетрадь с собой. Откровенно говоря, этот хостел начинает меня утомлять, и я не отказался бы от небольшой передышки.

Его рвение было очевидным, и Пия даже почувствовала себя немного виноватой.

— Что ж, тогда конечно, — после некоторого колебания ответила она. — Пожалуйста, присоединяйтесь.

Канаи сжал кулак и восторженно стукнул им по открытой ладони.

— Спасибо! — Но эта демонстрация энтузиазма, похоже, смутила его, поскольку он поспешно добавил, якобы непринужденно: — Всегда хотел побывать в экспедиции. Это было моей мечтой с тех пор, как я узнал, что мой двоюродный прапрадед служил переводчиком экспедиции Янгхазбенда в Тибете.