Как и остальные медсестры-стажеры, Мойна жила в служебных квартирах больницы Лусибари. Длинное, похожее на барак здание располагалось недалеко от дамбы. Оно находилось на окраине территории Фонда Бадабон, в пяти минутах ходьбы от гостевого дома.

Жилье, отведенное Мойне в дальней части здания, состояло из одной большой комнаты и маленького дворика. Когда Канаи с Пией подошли, Мойна ждала на пороге. Сложив ладони на груди, она приветствовала их с улыбкой — «Номошкар» — и проводила во двор, где в ожидании их прибытия уже были расставлены складные стулья.

Пия, усаживаясь, огляделась:

— А где Тутул?

— В школе, — ответил Канаи, переведя вопрос Мойне.

— А Фокир?

— Вон там.

Повернув голову, Пия увидела, что Фокир сидит на корточках в дверном проеме, наполовину скрытый закопченной голубой занавеской. Он не поднимал головы, не приветствовал гостей и вообще не подавал ни малейшего знака, что узнал их, взгляд его был опущен к земле, и он, кажется, рисовал прутиком узоры в пыли. На нем, как обычно, была футболка и лунги, но почему-то в обстановке собственного дома одежда выглядела потрепанной и ветхой, хотя прежде Пии вовсе так не казалось. В его позе ощущалась неуловимая досада, как будто он предпочел бы оказаться где угодно, только не здесь. У Пии создалось впечатление, что Фокир согласился присутствовать на этом мероприятии только под сильнейшим давлением (Мойны или соседей?).

Пия огорчилась, увидев Фокира таким, забитым и напуганным. Чего он боялся, этот человек, который не колеблясь прыгнул в реку спасать ее? Ей хотелось бы подойти к нему, заглянуть в глаза и открыто поприветствовать, как положено. Но она передумала, ибо поза Фокира говорила, что в присутствии Мойны и Канаи это лишь усугубило бы его смущение.

Канаи тоже наблюдал за Фокиром.

— Я думал, так умеют сидеть только попугаи, — прошептал он Пии.

Только тогда Пия заметила, что Фокир сидит вовсе не на полу, как она думала. Внизу дверного проема выступала часть порога, и на ней-то он и устроился, присев на корточки и ухватившись пальцами ног за деревяшку, как птица, примостившаяся на прутике своей клетки.

Поскольку Фокир явно не желал участвовать в беседе, Пия решила, что лучше обратиться к его жене.

— Не могли бы вы переводить? — попросила она Канаи.

При посредстве Канаи Пия передала благодарность Мойне и сказала, что в знак признательности за все, что сделал для нее Фокир, она хотела бы сделать подарок его семье.

Пия заранее приготовила пачку банкнот. Она доставала деньги из поясной сумки, когда заметила, что Канаи откинулся чуть назад, чтобы дать ей возможность протянуть руку к стулу, стоявшему рядом с ним. Мойна же, в свою очередь, чуть подалась вперед с выжидающей улыбкой. Очевидно, оба предполагали, что Пия вручит деньги не Фокиру, а Мойне. Вообще-то всего мгновением раньше Пия именно это и намеревалась сделать, но теперь, когда деньги оказались в руках, ее чувство справедливости взбунтовалось, это ведь Фокир рисковал жизнью, вытаскивая ее из воды, и было бы только справедливо, чтобы деньги достались ему. После всего, что он сделал, она не могла обращаться с ним так, словно его не существует. Отдаст он деньги жене или нет — его дело, не ей принимать решение за него.

Пия поднялась, но Мойна опередила ее, вскочив ей навстречу. Пии ничего не оставалось, как вручить деньги Мойне со всей возможной любезностью, какую сумела изобразить.

— Мойна от имени своего мужа говорит, что она рада принять ваш подарок.

Фокир, отметила Пия, во время всей этой сцены сидел не шелохнувшись, как будто давно привык, что к нему относятся так, словно он невидимка.

Пия снова села. Но тут Фокир сказал что-то, вызвавшее резкий ответ Мойны.

— Что он сказал? — прошептала Пия.

— Он сказал, что это дурное предзнаменование — брать деньги за подобное.

— А что она ответила?

— Что у них нет выбора — в доме ни еды, ни денег. Ничего, кроме кучки крабов.

— Послушайте, — сказала Пия, обращаясь к Канаи, — я не хочу вмешиваться в их отношения, но и не хочу, чтобы все дела решались только между Мойной и мной. Есть какой-нибудь способ вовлечь Фокира в разговор? На самом деле мне нужно поговорить именно с ним.

— Посмотрю, что можно сделать, — ответил Канаи.

Поднявшись со стула, Канаи подошел к Фокиру и громко, сердечно, демонстрируя дружелюбие, произнес:

— Ха́-ре[102], Фокир, ты меня знаешь? Я племянник Машимы, Канаи Датт. — Фокир ничего не ответил, поэтому Канаи продолжил: — Тебе никто не рассказывал, что я был знаком с твоей матерью?

Тут Фокир вскинул голову. Впервые взглянув прямо ему в лицо, Канаи был поражен, как сильно тот похож на Кушум. Он видел сходство в форме подбородка, в глубоко посаженных темных глазах, даже в волосах и в том, как он держался. Но Фокир, кажется, не был заинтересован в продолжении разговора. Коротко встретившись взглядом с Канаи, он отвернулся, не ответив на вопрос. Канаи пристально смотрел на него еще мгновение, а затем, переступив с ноги на ногу, вернулся к своему месту.

— Ну что? — поинтересовалась Пия.

— Я попытался сломать лед, — вздохнул Канаи. — Сказал, что знал его мать.

— Его мать? Вы знаете ее?

— Знал. Она умерла. Я познакомился с ней, когда приезжал сюда еще мальчишкой.

— Вы рассказали ему об этом?

— Попытался, — повторил Канаи. — Но исповедь оказалась довольно краткой.

Пия кивнула. Она не поняла, что произошло между мужчинами, но тон, которым Канаи обратился к Фокиру, был, безусловно, снисходительным, таким тоном можно разговаривать с бестолковым официантом, одновременно шутливо и назидательно. Неудивительно, что Фокир, инстинктивно защищаясь, ответил привычным молчанием.

— Давайте оставим его в покое, — предложила Пия. — Может, просто начнем?

— Я готов.

— Пожалуйста, скажите ему вот что.

Канаи переводил, а Пия объясняла Фокиру, что исследует тот вид дельфинов, который приплывает в заводь Горджонтулы. За минувшие два дня, сказала она, ей стало понятно, как, очевидно, и ему, что дельфины покидают заводь в поисках еды, когда вода днем поднимается. И сейчас она хотела бы проследить их маршруты и составить карту их перемещений. И для этого лучше всего, решила Пия, вернуться на Горджонтулу вместе с ним. Они могли бы взять лодку побольше, моторную, если возможно, встали бы на якорь возле дельфиньей заводи, и Фокир помогал бы ей наблюдать за ежедневными миграциями. Экспедиция займет несколько дней — может, четыре или пять, зависит от того, что они найдут. Она оплатит все расходы — аренду лодки, провизию и все прочее, — а также заплатит Фокиру жалованье плюс суточные. Кроме того, если все пройдет хорошо, в конце будет еще бонус. В общей сложности он может заработать около трехсот американских долларов.

Канаи переводил синхронно с речью Пии, а когда закончил, Мойна громко ахнула и прикрыла рот ладонью.

— Сумма недостаточна? — встревоженно спросила Пия у Канаи.

— Недостаточна? — удивился Канаи. — Разве вы не видите, что Мойна вне себя от радости? Для них это несказанная удача. Уверен, им очень нужны деньги.

— А что говорит Фокир? Он сможет организовать лодку?

Канаи выслушал Фокира.

— Он говорит, да, он это сделает; займется этим прямо сейчас. Но здесь нет моторных лодок. Вам придется воспользоваться бхатботи.

— Что это такое?

— Здесь так называют дизельные лодки, — пояснил Канаи. — Их так прозвали из-за того, что звук работающего мотора похож на равномерный стук.

— Мне все равно, какая это будет лодка, — сказала Пия. — Вопрос лишь в том может ли он найти ее?

— Да, он доставит ее сюда к завтрашнему дню. Вы сможете ее осмотреть.

— Он знает владельца?

— Знает. Лодка принадлежит человеку, который ему как отец.

Пия вспомнила свой прошлый опыт аренды катера и проблемы, возникшие с лесным инспектором и его родственником.

— Думаете, на этого человека можно положиться?

— Да, — кивнул Канаи. — Я вообще-то его знаю, этого человека. Его зовут Хорен Наскор. Он тоже работал на моего дядю. Могу за него поручиться.

— Тогда ладно.

Бросив взгляд на Фокира, Пия увидела усмешку на его лице, и на миг он как будто вновь стал тем человеком, которого она знала на лодке, а не тем угрюмым и недовольным существом, в которое, очевидно, превращался на суше. Она не могла понять, что именно подняло ему настроение — перспектива вернуться на воду или возможность сбежать от того, что тяготило его дома, ей было довольно и того, что она смогла предложить ему нечто важное, чем бы оно ни было.

— Послушайте, Пия, — Канаи подтолкнул ее локтем, — у Мойны есть к вам вопрос.

— Да?

— Она хочет знать, почему такому высокообразованному ученому, как вы, нужна помощь ее мужа — человека, который даже не умеет читать и писать.

Пия нахмурилась, озадаченная вопросом. Неужели Мойна и в самом деле относится к мужу с таким пренебрежением? Или она пытается намекнуть, что следует нанять кого-нибудь другого? Но Пия не хотела работать ни с кем другим — особенно если альтернативой выступают люди вроде лесного инспектора.

— Не могли бы вы сказать Мойне, что ее муж прекрасно знает реку. Его знания могут быть бесценной помощью для исследователя вроде меня.

Выслушав это объяснение, Мойна отозвалась резкой репликой, что вызвало смех у Канаи.

— Почему вы смеетесь? — удивилась Пия.

— Она умна, эта девушка, — сказал Канаи.

— Почему? Что она сказала?

— Она забавно обыграла слова джнян, означающее «знание», и джаан, означающее «песня». Сказала, что ее жизнь была бы гораздо легче, будь у ее мужа чуть больше джнян и чуть меньше джаан.