Я вернулся бы на Мориджапи уже на следующей неделе, но меня задержали все эти обычные процедуры и церемонии, которыми сопровождается уход на пенсию директора школы. Наконец все закончилось, и меня официально признали человеком, достигшим завершения своей трудовой жизни.

Спустя несколько дней в двери моего кабинета постучался Хорен.

— Саар! Я только что вернулся с рынка на Кумирмари, — сказал он. — Встретил там Кушум, и она настояла, чтобы я привез ее сюда.

— Сюда! — вздрогнул я. — На Лусибари? Но зачем?

— Встретиться с Машимой. Люди Мориджапи хотят попросить Машиму о помощи.

Я сразу понял, что это тоже было частью усилий поселенцев по получению поддержки. Хотя мог сказать им, что в данном случае это едва ли принесет плоды.

— Хорен, ты должен остановить Кушум, — сказал я. — Ей не будет никакой пользы от встречи с Нилимой.

— Я говорил ей, Саар. Но она настаивала.

— И где она сейчас?

— Внизу, Саар, ждет Машиму. Но смотрите, кого я привел. — Он сделал шаг в сторону, и я увидел, что все это время за его спиной прятался Фокир. — Мне нужно на рынок, Саар, так лучше ему побыть тут с вами.

И с этими словами он скатился по лестнице, оставив меня наедине с пятилетним малышом.

Будучи школьным учителем, я привык иметь дело с детьми во множественном числе. Никогда не имея собственных детей, я совсем не умел обращаться с ними поодиночке. И теперь, под пристальным взглядом единственной пары широко раскрытых глаз пятилетнего мальчика, я забыл все, что собирался сказать. В состоянии, близком к панике, я провел мальчика к краю крыши и показал на мохону Раймонгол.

— Гляди, товарищ, — сказал я. — Раскрой глаза и скажи мне — что ты видишь?

Наверное, малыш недоумевал, чего я хочу от него. Посмотрев в одну сторону, в другую, он в итоге сказал:

— Я вижу бад, Саар.

— Бад? Да, конечно, бад.

Это был не тот ответ, которого я ждал, но я с невыразимым облегчением ухватился за него. Потому что бад — это не только гарант человеческой жизни на нашем острове, это еще и наша бухгалтерия, и наш архив, наша библиотека историй. Пока в поле зрения оставался бад, я знал, что мне всегда будет что сказать.

— Продолжай, товарищ. Посмотри еще разок, смотри внимательно. Сможешь определить места, где дамбу ремонтировали? Про каждую такую находку я расскажу тебе историю.

Фокир поднял руку, показывая:

— Что произошло вон там, Саар?

— Ага, верно. Там двадцать лет назад случился прорыв, и причиной тому стала не буря и не наводнение. Его устроил человек, который пожелал свести счеты с семьей, жившей по соседству. Глубокой ночью он проделал дыру в дамбе, намереваясь затопить поля соседа. Ему и в голову не приходило, что себе он причиняет ровно такой же вред, что и своему врагу. Вот почему никто тут больше не живет — даже спустя десять лет на их полях ничего не росло.

— А вон там, Саар? Что случилось там?

— А там все начиналось просто, с исключительно высокого прилива, когда ко́тал гон[97] хлынула через верх. Контракт на ремонт получил человек, зять которого был главой Понча́ята[98]. Он поклялся, что починит так, что ни капли никогда больше не просочится. Но позже выяснилось, что подрядчик использовал только половину материалов, за которые ему заплатили. А уворованное поделил между многочисленными родственниками.

— А вон там, Саар?

Даже сказители знают, что порой благоразумие мудрее отваги.

— А вот про это, товарищ, я лучше не буду тебе много рассказывать. Видишь людей, что живут там, в хижинах, которые тянутся вдоль дамбы? Однажды жители той пара[99] проголосовали не за ту партию. А когда к власти пришла другая партия, они решили свести счеты. И выбрали такой способ — проделать дыру в бад. Вот из чего, друг мой, сделаны политики, но давай не будем зацикливаться на этом — это вредно для здоровья. Лучше посмотри вон туда — гляди, куда я показываю пальцем.

Я показал в ту сторону, где примерно километровый участок дамбы был в 1930 году разрушен бурей.

— Только представь, Фокир, — сказал я. — Представь, как жили твои предки. Они были новичками на этом острове, только что прибыли в страну отлива. После многих лет усилий им удалось заложить фундамент бад, они даже сумели вырастить немного риса и овощей. Прожив несколько лет в хижинах на сваях, они смогли наконец спуститься на прочную землю и выстроить на ней свои жилища. И все это благодаря бад. И представь ту роковую ночь, когда разразилась буря, то самое время, когда вздымалась котал гон; представь, как они сжимались от страха в своих лачугах и наблюдали, как поднимается вода, поднимается, разъедая ил и песок, который они уложили в дамбу, чтобы сдержать напор реки. Только вообрази, что творилось у них в головах, когда они видели, как жадный голодный прилив прогрызает себе путь сквозь земляные укрепления, преследуя их, где бы они ни укрывались. И не было среди них ни единого человека, уверяю тебя, мой юный друг, кто не предпочел бы оказаться лицом к лицу с тигром, чем заглянуть в пасть этого прилива.

— А были другие бури, Саар?

— Да, множество. Взгляни туда. — Я показал на выемку в береговой линии, которая выглядела так, словно какой-то великан откусил часть Лусибари. — Смотри. Это устроил ураган 1970-го. Тут был бха́нгон[100], утес, но река оторвала кусок земли размером в четыре акра и унесла его. Его не стало в одно мгновение. Хижины, поля, деревья — прилив поглотил все.

— Это была самая страшная буря, Саар?

— Нет, товарищ, нет. Самая страшная буря случилась, говорят, задолго до моего времени. Задолго до того, как поселенцы впервые появились на этом острове.

— Когда, Саар?

— Это случилось в 1737 году. Тридцатью годами раньше умер падишах Аурангзеб, и страна оказалась в смятении. Калькутта тогда была новым городом — англичане воспользовались возможностью и превратили ее в главный порт Востока.

— Рассказывайте дальше, Саар.

— Это случилось в октябре — самые страшные бури всегда случаются в октябре и ноябре. Еще до того, как ураган достиг берега, на страну приливов обрушилась гигантская волна, стена воды высотой двенадцать метров. Можешь представить, как это высоко, друг мой? Она затопила бы все на твоем острове и на нашем тоже. Даже мы на этой крыше оказались бы под водой.

— Нет!

— Да, товарищ, да. В Калькутте жили люди, англичане, которые все измерили и записали все подробности. Вода поднялась так высоко, что погубила тысячи животных и унесла их вверх по реке вглубь суши. Трупы тигров и носорогов находили в километрах от реки, на рисовых полях и в деревенских прудах. Поля были покрыты перьями мертвых птиц. И пока эта чудовищная волна неслась по стране приливов, стремительно приближаясь к Калькутте, случилось кое-что еще — нечто невообразимое.

— Что, Саар, что?

— Город сотрясло землетрясение.

— Нет!

— Да, друг мой, да. И это одна из причин, почему именно эта буря стала так знаменита. Есть такие люди, ученые, которые считают, что существует таинственная связь между землетрясениями и штормами. Но это был первый известный пример, когда две катастрофы случились одновременно.

— И что произошло, Саар?

— В Колкате в один миг обрушились десятки тысяч построек — и дворцы англичан, и простые хижины. Колокольня английской церкви рухнула и рассыпалась. Говорят, в городе не осталось ни одного здания с целыми стенами. Мосты снесло, причал унесло бурлящей водой, хранилища риса опустели, а порох из арсенала развеяло по ветру. На реке стояло на якоре множество кораблей, больших и малых, из разных стран. Среди них было два английских судна водоизмещением в пятьсот тонн каждое. Ветер подхватил их, перенес над домами и верхушками деревьев и сбросил на землю в полукилометре от реки. Люди видели громадные баржи, трепещущие в небе, как бумажные воздушные змеи. Говорят, в тот день пропало больше двадцати тысяч судов, включая лодки, баржи, шлюпки и прочие. А с теми, что уцелели, произошло множество странных вещей.

— Каких, Саар? Каких?

— Французский корабль выбросило на берег, но часть груза осталась неповрежденной. На следующий после бури день выжившие члены экипажа пошли в поле, чтобы попытаться вытащить из обломков что возможно. Одного парня отправили в трюмы, посмотреть, что уцелело. Его долго не было, товарищи крикнули, спрашивая, почему он там застрял. Ответа не последовало, тогда они послали туда второго парня. Он тоже быстро замолк, как и тот, что последовал за ним. Теперь уже началась паника, никто больше не соглашался спускаться, пока не зажгли огонь, чтобы рассмотреть, что же происходит. Когда пламя разгорелось, они увидели, что трюм заполнен водой, а внутри плавает огромный крокодил — он-то и убил тех троих парней.

И это, друг мой и товарищ, подлинная история, записанная в документах, которые хранятся в Британском музее, том самом месте, где Маркс писал «Капитал».

— Но, Саар, это же не может повториться, да, Саар?

Я видел, как Фокир пытается оценить аппетит наших рек, и хотел бы успокоить его юный разум. Но понимал также, что было бы неправильно обманывать мальчика.

— Друг мой, это не только может повториться — это непременно повторится. Налетит буря, вода поднимется, и бад падет, частично или полностью. Это лишь вопрос времени.

— Откуда вы знаете, Саар? — тихонько спросил он.

— Посмотри на него, друг мой, посмотри на бад. Взгляни, какой он уязвимый, какой хрупкий. Посмотри, как воды текут мимо него и как они безграничны, как терпеливо, как тихо они выжидают свой час. Только увидев своими глазами, понимаешь, почему вода должна победить, если не раньше, то позже. Но если ты не веришь своим глазам, тогда, возможно, тебе придется поверить своим ушам.

— Ушам?

— Именно. Пойдем со мной.

Я повел его вниз по лестнице и дальше через поля. Люди, наверное, недоумевали, видя нас — меня в развевающейся белой дхоти с зонтиком от солнца и Фокира в его драных шортах, семенящего за мной по пятам. Я подошел вплотную к дамбе и прижался левым ухом к глиняной поверхности.

— А теперь ты приложи голову к бад и внимательно прислушайся. Расскажи мне, что ты слышишь, и посмотрим, сможешь ли ты угадать, что это такое.

— Я слышу скребущий звук, Саар, — ответил он через некоторое время. — Очень тихий.

— Но откуда берется этот звук?

Он прислушался еще, а потом лицо его озарилось улыбкой.

— Это крабы, Саар?

— Верно, Фокир. Не каждый может их расслышать, но ты сумел. Даже когда мы с тобой стоим здесь, бесчисленные множества крабов подкапывают наш бад. А теперь спроси себя: как долго эта непрочная преграда продержится против чудовищных аппетитов — крабов и приливов, ветров и штормов? И если она падет, к кому нам тогда обращаться, товарищ?

— К кому, Саар?

— Действительно, к кому, Фокир? Ни ангелы, ни люди не услышат нас, а что до животных, они тоже нас не услышат.

— Почему нет, Саар?

— По причине, о которой сказал Поэт, Фокир. Потому что